Сирил Коллар - Дикие ночи

Сэми пугал меня: его восхищение было жестким и неуемным, он не рассуждал. На мгновение я увидел в нем фанатика и спросил:

— Кто из них кого бросил, мать или отец?

— Они давно ссорились, а потом его взяли за ограбление ювелирного магазина и дали восемь лет.

— И она сошлась с Пабло?

— Позже. Сначала она приехала в Париж, работала в разных барах на Пигаль. Чилиец нашел ее, и какое-то время все шло хорошо, но потом денег не стало и матери все надоело. Она никогда не соглашалась спать с посетителями баров, а Пабло не работал. В тот момент она познакомилась с одним голландцем, мясником, набитым деньгами. Мы уехали с ним в Амстердам. Мне было тринадцать лет, тогда-то меня и трахнул тот кондуктор, да я тебе говорил. Через шесть месяцев мать не выдержала, мы вернулись в Париж, она опять сошлась с Пабло, и они нашли сегодняшнюю работу.

Мы закончили день, напиваясь в барах на площади Пигаль. Мы сидели на высоких табуретах, изредка перебрасываясь словами, на нас поглядывали девушки. Сэми вдруг сказал:

— Забавно будет встретить здесь какую-нибудь подружку матери, которая качала меня на коленях в детстве!

Немного погодя он спросил.

— Ты когда в первый раз переспал с бабой?

— Не очень рано, мне было уже семнадцать.

— А с мужиком?

— В двадцать один.

— А меня лишила невинности подруга матери. Она как-то раз пришла посидеть с нами и, как только сестра заснула, вошла в мою каморку и научила заниматься любовью… Она была замужем за парнем, который делал фальшивые двухсотфранковые банкноты задолго до того, как их ввели в обращение…

С Лорой я разговаривал немного. Она собирала для меня сведения о музыкантах-африканцах, живущих в Париже, — мне заказали фильм о них. Но потом правительство отказалось от этой затеи — «культурное скрещивание» перестало быть доходным делом, и проект закрыли.

Мы с Лорой мало говорим, редко ласкаем друг друга, зато всегда достигаем оргазма. Мы уезжали в Лион с Рашидом, он попросил меня принять участие в вечере, организованном в поддержку двух музыкантов, объявивших голодовку в знак протеста против принятия нового закона о предоставлении гражданства. На вокзале Лора подарила мне маленькую плюшевую собачку, которую назвала Хасан Сегев, в туалете она сделала мне минет, а потом, в Ла Пар-Дье, мы пошли поискать какой-нибудь ресторан.

Был воскресный вечер, и все магазины пустовали. Боль не стихала: накануне мой дантист поставил мне четыре искусственных зуба. Та же кровь, что пробуждала мой член, чтобы я мог обладать Лорой, стучала в деснах, разрезанных электрическим скальпелем.

Врач взглянул на лиловый нарыв на моей левой руке.

— Это совершенно ни на что не похоже, давайте сделаем биопсию, там будет видно…

Я лежал на операционном столе госпиталя Тарнье. Дерматолог приподняла мою руку и начала делать местную анестезию — несколько подкожных инъекций вокруг нарыва. Потом она сделала два косых надреза скальпелем вокруг болячки, убрала отрезанную кожу, наложила два шва и забинтовала рану.

— Мы сделаем подробный анализ, и через несколько дней вы узнаете результат.

Наступала ночь, и Медонские холмы виднелись на горизонте в оранжевом сиянии. Юго-западный ветер доносил до наших окон тошнотворный запах печей завода по переработке мусора — странный, чесночно-ванильный. Я ждал Лору, Игги Поп пел своего знаменитого «Чудесного ребенка», а в моей крови играл кокаин. Я был страшно возбужден — этот наркотик десятикратно усиливает желание и оттягивает оргазм: сегодня я замучаю Лору, сделаю так, что боль сольется с наслаждением. Глядя в зеркало в ванной, я гладил себя по узким драным джинсам.

Я включил телевизор. Шли новости: в охранника тюрьмы семь раз ударила молния, у него загорелись волосы, совершенно сгорели брови, он потерял большой палец на ноге. Моя болезнь — тюрьма без охранника. Я подумал о Жене и сказал себе: «Болезнь — моя каторга, моя Гвиана, моя Кайенна. Параллельный мир, бросающий вызов обществу на первых страницах газет, они изредка встречаются, когда кровь и сперма выстраивают для вируса воздушный мост. Любовь преодолевает стены камер, на прогулке взгляд, брошенный искоса, легкое прикосновение равноценны самому пылкому признанию, сделанному на свободе, за которым обычно следует бурный и чистый оргазм. Прежде, в проклятых тропиках, самый жестокий убийца ждал, чтобы выбранный им мальчик показал ему свою любовь, доказал ее дрожью тела. Он мог, замерев, до слез жаждать малыша или сразу взять его силой: изнасиловать, впиться в губы жадным поцелуем, искалечить юность».