Тут она перекрестилась, вышло как-то двусмысленно.
И тоже выпила.
— Додофеева я сильно любила, — сказала она веско, — но еще не умела изменять, а быть неверной надо долго учиться. Как вернулась, во всем покаялась. Мне хотелось, чтоб он знал: не одному ему бл…ствовать. И вообще — хотела увидеть, как он отреагирует. Он и глазом не моргнул, но скоро я почувствовала: прежнего уж не будет… Потом-то у меня… Помню, когда мы с мужем жили в Голландии, пошла я рано утром за сливками…
Она посмотрела на своих слушателей, не решив еще, пускаться ли в дальнейшие подробности и заманчивые откровенности: гости мирно дремали, привалившись друг к дружке.
— Эй, — сказала хозяйка, забыв про голландского молочника, — имейте в виду, кровать в доме одна. Удобная и широкая.
В первый раз Семен проснулся еще до рассвета. Стал прикидывать, где он, и раздумывать, как бы ему ловчей добраться до сортира. И тут обнаружил, что лежит рядом с ним вовсе не Князь, а сама хозяйка Майя. Он приподнялся. Князь тоже был на кровати, но по другую сторону бабы. Воспользовалась-таки нашей беспомощностью, сообразил сонный Семен и пощупал себя — трусы были на месте. Он решил не вставать, затаиться и терпеть. Лежать между нами бабе можно, стоять — никогда , прошептал он как Отче наш . И опять погрузился в дрему. А Князь и не просыпался. Обоим приснился тревожный предутренний сон.
Солнце село за острие черной горы на ближайшем острове — там, далеко от Индокитая, на западе оставалась за морем их родина Европа. Под изможденной и потрепанной чешуйчатой пальмой стояла туземка, глядела на закат и чесала левой короткой ногой пыльную правую. Гас последний яркий луч, и сподки облаков, появившихся в еще недавно ясном чужом небе, сделались цвета отечественной малины. В соседнем болоте дружно лаяли крупные сластолюбивые жабы. Наливались в полях ананасы. За спиной были джунгли, полные коричневых слонов, чуждых звуков и плохих предзнаменований. Там быстро текла темная, зловещая, роковая река, таящая стаи хищных жирных рыб и водяных змей, и не было через нее моста, и было не переправиться на другой берег им, недавним героям.
Оба перевернулись на другой бок.
На этом же берегу подстерегала опасность. Хромой солдат Андрей с ружьем наперевес тыкал им в спины примкнутым штыком. Хозяйка, гордая женщина, говорила строгим приказным голосом: сказала ехать в Миссолунги, не послушали, теперь не оборачиваться, отправляйтесь на Ибицу. Было страшно от безысходного чувства, что деваться некуда. Они заметались и побежали. Лианы чужой злобной страны хватали их за ноги и пеленали тела. Под ногами чавкало. Страшно свистели пули. Они проснулись с тоскливым и томительным чувством безысходности и неминучей опасности. С сиротским пониманием, что заблудились и потеряли путь. Свист издавал чайник, забытый на кухонной плите. Хозяйки меж ними уж не было. Из ванной комнаты доносился шум льющейся воды. Что ж, все трое были в том возрасте, когда приведение себя в готовность к новому дню требует применения ряда индивидуальных заветных практик.
Женщина появилась из ванной комнаты в коротком голландском кимоно, полы вразлет, и подпрыгнула на одной ноге, прочищая ухо. Мокрые крашеные патлы свисали. Она была по-своему свежа и казалась счастливой.
— Крепко вы спали, жалко было будить. Такие светлые лица, и никаких дурных помыслов. Не могла б между вами выбрать! Оба хороши! — Этими бестактными словами она привела в конфуз наших героев. Но и сама, похоже, была смущена собственной откровенностью и безоглядностью.
За завтраком оба получили по большому бутерброду со сливочным маслом и копченой красной рыбой, а также по кружке крепкого ароматного британского чая Ахмад . Сжевали молча, не поднимая глаз, но понимая друг друга без слов. Потом, поблагодарив, разом поднялись, объявили, неловко перетаптываясь, что, мол, пора и честь знать. Необходимо идти. Чтоб скрасить неловкость и хоть чем-то отблагодарить хозяйку, Семен процитировал стих:
Светает. Вот проглянула деревня.
Дома, сады, все видно, всем светло,
Вся в золоте сияет колокольня,
И блещет луч на стареньком заборе.
Пленительно оборотилось всё
Вниз головой в серебряной воде:
Забор, и дом, и садик в ней такие ж…
Стали принужденно раскланиваться. Понимали, конечно, что поступают жестоко, но по-другому поступить они не могли. Знали, коль пришла пора расставаться, необходимо делать это разом, решительно и без жалости.
Читать дальше