Клас Эстергрен - Джентльмены

Как бы то ни было, Генри принес домой коробку с семлами, и то, что он донес и себя, и булочки в целости и сохранности от самого Эстермальма, было настоящим чудом. Во всем городе пешеходы сосредоточенно и серьезно скользили по слякоти, держа в руках пакеты или целые коробки с семлами. Семлу ни в коем случае нельзя испортить. Раздавленная, помятая или иным образом покалеченная семла являет собой ужасное зрелище. Крошечный отпечаток пальца на сахарной пудре — и наслаждение погублено. Семла должна выглядеть ортодоксально свежо и безупречно. Генри отлично разбирался в семловой этике и потому добрался до дома, держа коробку с булочками гироскопической хваткой. Он готов был пожертвовать собой, лишь бы семлы остались целы, как наркодилер, доставляющий драгоценный товар.

Я согрел литр молока, и мы съели по две восхитительные семлы с настоящей, зернистой и плотной миндальной массой и настоящими густыми сливками, после чего Генри уснул в гостиной перед камином, а мы с Лео разошлись по своим комнатам и принялись за работу.

Смеркалось, я дрожал за письменным столом и дышал на руки, чтобы написать хотя бы слово. Некоторое время я пытался работать в рыночных перчатках с отрезанными пальцами, но это оказалось слишком неудобно. Пишущая машинка так промерзла, что по утрам мне приходилось прогревать ее, как мотор. Весь день мне работалось неважно, а к вечеру, когда мороз парализовал почти всю страну, я вообще впал в ступор. Способность формулировать достигла точки замерзания.

У Генри дела тоже шли плохо. Очнувшись от дремы, он попытался немного поиграть на рояле, но вскоре сказал, что эти струны не отогреть и паяльной лампой. По его словам, рояль звучал, как спинет. [65] Спинет — небольшой домашний клавишный струнный музыкальный инструмент, разновидность клавесина.

Встретившись на кухне, мы сварили бульон, чтобы согреться. По радио шла детская передача: дети младше тринадцати лет звонили ведущему, заказывали песню и отвечали на вопрос. Зная, что могут выиграть граммофонную пластинку, они то и дело жульничали. Генри не пропускал ни одного выпуска программы и был единственным из знакомых мне людей, знавшим текст заглавной песенки. Он очень живо реагировал на происходящее и отвечал на все вопросы: сколько «б» в слове «суббота», как называется самая высокая гора в Швеции и так далее. Не зная ответа, он смущался и оправдывался тем, что всю жизнь был дислектиком, как и король. На этот раз передача была интереснее, чем обычно: ведущему позвонила двенадцатилетняя вэрмландка, единственным хобби которой была вольная борьба. Девочка жаловалась, что ей приходится бороться с мальчишками-сопляками, будто не взаправду. Я, пожалуй, ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь смеялся так, как Генри, слушавший этот выпуск. Он повторял каждое слово маленькой вэрмландки, и я подумал, что ему не хватает собственных детей: он наверняка стал бы идеальным идиотическим папашей.

— Надо найти дров, — сказал Генри, когда с бульоном было покончено, а радио выдало последние звуки заключительной мелодии. — Надо найти дров, иначе мы не протянем до утра.

— Олрайт, — согласился я. — У меня все равно застой.

— Нельзя изолироваться от мира, — горько произнес Генри, невольно соглашаясь с Лео. Изолироваться от мира было невозможно, но именно это мы и пытались сделать. У каждого из нас была мечта о великом произведении, которое вот-вот будет готово, и мы пытались спрятаться, скрыться от суровой зимы, чтобы достичь совершенной творческой концентрации. Но у нас ничего не вышло. Что-то постоянно проникало к нам — на этот раз проклятые холода. Избавиться от них можно было только с помощью огня, но у нас не было дров; следовательно, мы были вынуждены выбраться наружу.

Закутавшись в старые овечьи тулупы, натянув каракулевые шапки, как у торговцев елками, мы спустились на Хурнсгатан, чтобы отыскать контейнер с мусором. Таковой нашелся на улице Тавастгатан, где недавно снесли пару хибар. Там мы нашли отличные планки без гвоздей, пару остроконечных ригелей и прочую дребедень, которая казалась отличным топливом. Кроме того, Генри отыскал старый шапокляк, который ему вздумалось натянуть поверх каракулевой шапки.

Мы притащили дрова на Хурнсгатан, почти все поместилось в лифт. Старинная коробка потащилась вверх, этаж за этажом, а мы стояли, затаив дыхание. Однако, поднявшись на четвертый этаж, мы закричали от страха: сквозь решетку лифта на нас смотрело бледное безжизненное лицо. Свет озарял его, как луч прожектора в фильме ужасов.