Клас Эстергрен - Джентльмены

Прямо под дверью лифта лежала юная женщина; мы с трудом открыли дверь, вышли на площадку и попытались привести ее в чувство. Безуспешно. Перевернув тело, мы констатировали, что это девушка лет двадцати. Вероятно, у нее имелись враги: глаз заплыл синим фингалом, из носа текла кровь.

— Дьявол! — простонал Генри. — Только этого нам не хватало. Что делать? Звонить в полицию?

— Конечно, — сказал я. — И ждать тридцать сутенеров и дружков, которые придут отблагодарить стукачей. Отличная идея, еще есть?

Мы сошлись во мнении, что девушку надо втащить в квартиру вместе с рейками, ригелями и прочим хламом. В прихожей мы устало вздохнули и опустились на стулья, чтобы получше рассмотреть находку.

— Интересно, кто она такая, — сказал Генри.

— Кто бы ни была, спит крепко.

Генри склонился над девушкой и принюхался, чтобы уловить запах спирта, но алкоголем не пахло.

— Другие штучки, — констатировал он.

— Отнесем в наркологическую клинику?

— Я такое не первый раз вижу, — возразил Генри. — Скоро она очнется. Надо только вымыть ее.

— Жалко, что Лео нет дома. Он, наверное, знает, что надо делать.

Не знаю, что на нас нашло: той зимой мы не были образцовыми джентльменами, но в тот вечер нас охватило какое-то безумие милосердия, самаритянское наваждение масленого вторника. Мы и опомниться не успели, как принялись раздевать избитую девушку, чтобы погрузить ее в ванну, полную горячей воды. Генри совсем раздобрился и добавил ароматических масел и пены для ванн.

— Не… не надо, не надо… — простонала девушка, которая очнулась, пока мы несли ее худое тело в ванную. — Не надо больше… оставьте в покое…

Генри спокойно объяснял, что мы не причиним ей вреда, но та ничего не понимала, не воспринимала слов. Она была в стадии эмбриона и реагировала только на физическое воздействие. Когда мы бережно опустили ее тело в теплую воду, она перестала сопротивляться, и ее изуродованное лицо приняло почти умиротворенное выражение.

От смущения мы были немного неуклюжи, не зная, следует ли усердствовать. Опыта в подобных делах у нас не было. Генри массировал ступни девушки любовно, как свои собственные: он утверждал, что настоящие профессионалы исцеляют от самых разных болезней, работая над одними лишь ступнями. Но в его случае причина особого интереса к ступням заключалась в нежелании иметь дело с тем, что скрывалось под пеной. Я же омывал подбитый глаз.

Девушка не проснулась, даже когда мы растерли ее полотенцем и уложили на новые, упругие простыни в комнате для гостей.

— Она не в себе, — констатировал Генри. — Черт, нехорошо. Это какое-то предостережение. Скоро случится что-то нехорошее. Я чую. На этот раз у меня не просто ревматизм.

Я редко серьезно относился к его причитаниям о ревматизме, гороскопах и оккультных знаках, но в тот вечер, глядя на изуродованное, пусть и умиротворенное лицо, украшенное, словно медалью, большим фингалом, я не мог избавиться от тайной тревоги. Генри говорил таким пророческим тоном, что я был готов поддаться и увидеть в происходящем знак того, что этой зимой что-то случится. Девушка казалась мне черным ангелом, посланницей свыше.

— Надо присмотреть за ней ночью, — сказал Генри. — Я зажгу свечу — красивую длинную свечу — и буду сидеть с ней.

— Да, так будет лучше, — согласился я. — Если проснется, подумает, что уже умерла.

— Я почитаю ей Библию, — продолжил Генри — напыщенно, как лицемерный капеллан.

— Библию?! — удивился я. — С чего тебе вдруг читать Библию? Лучше сразу вызови Имсена [66] Имсен, Арне — основатель религиозной секты апокалиптического толка. или Моле! [67] Моле, Жак де (ок. 1244–1314) — последний великий магистр ордена тамплиеров.

— Не будь таким поверхностным, Эстергрен. Я буду читать этой юной девушке о милости Божией. Молодежь нуждается в милости, как и все мы. Я отслужу мессу для монахини.

— Ладно, — сдался я. — Умываю руки. Сменю тебя в два пополуночи.

Было уже темно, и мы договорились о расписании ночных дежурств, после чего я улегся спать в пижаме, носках и ночном колпаке, так как явно простудил уши. Прочитав несколько бодрых строк из Сервантеса, я задумался об Испании, но руки над одеялом вскоре замерзли, и я решил спать.

Будильник зазвонил около двух ночи; для подъема требовалось недюжинное мужество — окна снова покрылись инеем с внутренней стороны; не хочу показаться хвастуном, но это недюжинное мужество я в себе нашел. Быстро натянув одежду и помахав руками, чтобы согреться, я прокрался к комнате для гостей и заглянул внутрь. Генри- капеллан дремал на стуле при свете длинной свечи, а в печке тлели угли. Генри держал девушку за руку, словно пытался гадать ей по ладони в темноте.