Моника Али - Брик-лейн

— Ах да, перенаселение, — сказал Шану, вставив английское слово. — Перенаселение в нашей общине самая серьезная проблема. В одной комнате по четыре-пять бенгальцев. Это официальная статистика районного совета.

— Какая разница, — продолжала Шахана, — ведь еще не поздно. Некоторые и позже ложатся.

— Что? Позже? Собираются в банды поздно ночью? Небось ни у кого нет ни одной книжки. Как ты думаешь, что эти овечки изучают? Чему учатся?

Лицо у Шаханы стало отчужденным. Она отвернулась от окна.

Шану вспомнил, что у них сегодня особенный вечер. Обнял дочь.

— Тише, тише, — сказал он, — доктор не велел. Маме нельзя волноваться.

Биби уже начала зевать. Шану отправил девочек спать и, лежа на диване, поглаживал живот. Назнин смотрела на комнату и пыталась справиться с желанием начать уборку. Она сидела очень спокойно, чтобы все вспомнить.

— Мне нужно на работу, — сказал Шану, — она думает, что справится без меня?

Назнин посмотрела на швейную машинку. Машинку отодвинули в глубь стола, и ее почти не видно из-за стопки книг и картонной коробки.

— Работа, — воскликнула Назнин и подскочила. Заглянула в коробку. Целая пачка молний, которые ждут не дождутся, когда их пришьют на жилетки.

— Она не может работать, — затряс головой Шану, — больной не может работать.

— Их надо было вставить на прошлой неделе.

— Ничего, подождут.

Назнин прислонилась к столу. Кружится голова, поташнивает. Однажды она пробовала покурить с Разией — примерно такое же ощущение.

— Хорошо, а теперь она пойдет в постель.

Но в итоге, после всех протестов в третьем лице, в постель отправился сам Шану. Назнин осталась на ногах. Воспоминания хлынули, как волна прилива. Ей надо выстоять, не утонуть. Она ходила по комнате, брала вещи, не понимая, что это и куда это класть. Пол стал чище. Она принялась перекладывать то, что уже сложила, беспорядочно переставлять то, что уже поставила. Здесь был Карим. Он приходил и снова приходил, пока Шану не заподозрил. И девочки. Девочки все знают. Или Карим не приходил. Нет, это еще хуже. Он приходил, и его стали подозревать. И больше она его не увидит? Он больше никогда не придет. Это хорошо. Нет. Это плохо. Во всяком случае, это конец. Но как все может закончиться без ее участия? И если закончилось, то зачем вообще началось? И зачем оно вообще было нужно? Карим придет еще раз, она все объяснит. А может, не станет объяснять, и это действительно будет конец. Она положит этому конец. Нет, не сможет. Как только увидит его, не сможет. Не настолько она сильная. И в любом случае не ей выбирать. Когда он придет? И придет ли?

Обессилев, Назнин рухнула в кресло навозного цвета и стала выковыривать набивку через дырочку. Приказала себе думать медленнее. На каждый пятый вдох тебе разрешается подумать одну мысль. Начала считать. По идее Карим должен прийти во вторник днем, когда девочки отправятся в гости к подружке. Каждый вдох она старалась выдохнуть как можно тщательнее. Он придет, потому что для нее есть работа. На вдохе она старалась наполнить легкие воздухом от самого основания, пока ключицы не заболят. Или увидит ее в окне и пройдет мимо. Следующие пять вдохов пошли быстрее — короткие вдохи через нос. В любом случае какая разница, что случилось? Важно, что будет теперь. У Назнин перехватило дыхание, она жадно ловила воздух ртом.

Ты никто. Ты никто, — повторяла Назнин, раскачиваясь в кресле. Слова эти немного смягчали непомерную, сокрушительную важность всего этого. Встала за Кораном. Поискала знакомые страницы, слова, которые всегда утешали. В панике не могла ничего найти: слова на страницах не пускали в себя, прятали свой смысл, не давались ей.

Она пошла в спальню, посмотрела на высящийся посреди кровати живот спящего мужа, прислушалась к его храпу. Взяла из ящика с нижним бельем пачку писем, завернутых бережно, как священная реликвия, и вышла из комнаты.

Под скудным светом настольной лампы она впитывала в себя слова сестры, упивалась ими. Она гладила пальцами их страницы, словно так можно передать Хасине все, что внутри. И на душе у нее стало тихо и спокойно.

Июнь 2001 года

Я расказала Лапушке о Монжу как она в больнице. Она вышла замуш в тринацатъ лет и родила. Когда сыну было семь дней старый муж хотел продать ребенка.

Лапушка сказала мы должны ей помоч. Дай подумать. Может быть государсвеные фермы для выличившихся наркоманов. Очень хорошее милосердие и все очень хорошие люди в комитете. Она наркоманка? И она больше не будет?