Захар Прилепин - Дорога в декабре

«Скелетик мой…» — думаю ласково.

Поднимаю его вверх, смотрю в ствол.

«Ну ничего… Бывает и хуже».

Кладу автомат и решаю, с чего начать. Верчу в руках затворную раму, пламегаситель, возвратную пружину… Всё грязное.

Приспускаю возвратную пружину, снимаю шляпку с двух тонких грязных жил, мягко отпускаю пружину. Разобрать возвратный механизм, а потом легко его собрать — особый солдатский шик. Можно, конечно, и спусковой механизм извлечь, сделать полную разборку, но сегодня я делать этого не буду.

Большим куском ветоши, щедро обмакнув его в масло, прохожусь по всем частям автомата. Я даже себя так не мою.

В отверстие в шомполе продеваю кусочек ветоши, аккуратно, как портянкой, обкручиваю кончик белой тканью. Лезу в ствол. Шомпол застревает: много накрутил ткани. Переворачиваю ствол, бью концом шомпола, застрявшим в стволе, об пол. Он туго вылезает с другой стороны ствола, на его конце, как флаг баррикады, висит оборванная черная ветошь…

Автомат можно чистить очень долго, к примеру, весь световой день. Когда надоест, можно на спор найти в автомате товарища грязный уголок, ветошью, насаженной на шомпол, ткнувшись туда, где черный налет трудно истребим, в какие-нибудь закоулки спускового…

Пацаны, как всегда, смеются чему-то, переругиваются.

Язва, хорошо пострелявший, покидал все донельзя грязные механизмы автомата прямо в банку с маслом. Задумчиво копошась ветошью в «калаше», прикрикивает на дурящих пацанов:

— Не мешайте мне грязь равномерно по автомату размазывать…

Кто-то из пацанов, устав копошиться с ершиками и выколотками, делает на прикладе зарубку. Дима Астахов делает две зарубки.

— Хорош, эй!.. — говорю я. — Сейчас вам Семеныч сделает зарубки на задницах… Автоматы казенные.

Женя Кизяков аккуратно вырисовывает ручкой на эрдэшке жирную надпись: «До последнего чечена!»

— А вы знаете, какая кликуха у нашего куратора? — говорит Плохиш.

— Какая?

— Черная Метка. Он куда ни попадет, там обязательно что-то случается. То в окружение отряд угодит, то в плен, то под обстрел. Все гибнут, — заключает Плохиш и обводит парней беспредельно грустным взглядом. — Ему одному хоть бы хны.

Плохиш затеял разговор не случайно — завтра наш отряд снимается на сопровождение колонны, чин едет с нами. Тут остаются лишь Плохиш с Амалиевым, начштаба и ровно столько бойцов, чтоб хватило выставить посты на воротах и на крыше.

Десять машин уже стоят во дворе. Десять водил ночуют у нас.

Собираем рюкзаки: доехав, дай-то Бог, до Владикавказа, ночь мы должны переждать там.

Парни, несмотря на новости от Плохиша, оживлены. Почему хорошие мужики так любят куда-нибудь собираться?

На улице полил бешеный дождище, и посту с крыши пришлось спрятаться в здание — переждать. Но через полчаса Семеныч заставил пацанов вернуться обратно на крышу и отмокать там.

Полночи лило.

Наутро мы — Язва, Скворец, Кизя, Астахов, Тельман, я и двое саперов — встаем раньше остальных, в полпятого утра. Надо дорогу проверить — вдруг ее заминировали за ночь. Черная Метка приказал, будь он неладен.

Хмурые, оделись мы, вышли в коридор. Филя, весело размахивающий хвостом, был взят в компанию. Каждый, кроме Язвы, посчитал важным потрепать пса по холке.

— Вы куда собрались-то? — интересуется Костя Столяр, его взвод дежурит на крыше.

Никто не отвечает. Хочется сострить, но настроения нет.

Костя посмотрел на саперов с миноискателями, увешанных крюками и веревками — для извлечения мин, и сам все понял.

— Одурели, что ли? — спрашивает Костя. — Пятнадцать минут назад стреляли.

— Откуда? — спрашиваем.

— Из хрущевок, откуда.

Подтянутый, появляется Черная Метка.

— Готовы? — интересуется.

— Темно на улице… — говорит сапер Федя Старичков. — Я собаку свою не увижу!

Филя крутится у ног Феди, словно подтверждая правоту хозяина.

Черная Метка смотрит на часы, хотя наверняка только что видел, что там со стрелками.

— Колонна должна выйти через пятьдесят пять минут, — отвечает он.

— И стреляли недавно… — говорит Астахов.

Черная Метка, не глядя на Астахова, говорит Язве как старшему:

— Давай, прапорщик, не тяни.

— Сейчас перекурим и пойдем, — отвечает Язва.

Пацаны молча дымят. Я тоже курю, глубоко затягиваясь.

Открываем дверь, вглядываемся в слаборазбавленную темень.

Идем к воротам с таким ощущением, словно там, дальше, — обрыв. И мы туда сейчас попадаем.

За воротами расходимся по трое в разные стороны дороги, поближе к деревьям, растущим вдоль нее.