Захар Прилепин - Дорога в декабре

Его обыскивают, хотя сразу видно, что в обвисших штанах на резинке и до пупа расстегнутой грязно-белой рубахе оружия не спрячешь.

— А чего вы его засунули? — удивляется Хасан, толкая старшую сестру. Она быстро, перемежая русские слова с чеченскими, начинает говорить, что солдаты убивали всех, изнасиловали соседку прямо в подъезде, и деда ее застрелили и бросили из окна, и еще что-то, — полный беспредел творили злые «срочники», даже всех чеченских пацанов перестреляли. И вот за старика, за отца, она тоже боится.

Появившийся из ванной Шея велел забрать обнаруженного старикана с собой.

— А бабу? — предложил Язва.

— Да хули ее тащить, здесь у каждой второй муж воюет… — ответил Шея.

— Может, она и вправду не знает, где он, — добавил он, подумав.

— Вот если ее за ноги подвесить, то она вспомнит где, — отвечает Язва. — Или хотя бы по каким дням он заходит домой за хавкой.

— А где ее подвесить? — спрашивает Шея.

— Да прямо в «почивальне».

— Семеныч не даст.

Непонятно, шутят они или не совсем.

— Не, давай вернемся, — останавливается Язва уже на лестнице. — Пойдем ее… уломаем поговорить на предмет местонахождения супруга, — теребит он Шею. — Я там пассатижи видел. И утюг. Все для ответственной беседы.

— Хорош! — одергивает его взводный.

Другие квартиры в доме пусты. Кое-где стоит старая обычная мебель, раскрытые шкафы с пустыми вешалками, разбитые телевизоры, кресла с выдранным нутром.

Останавливаемся покурить на одной из лестничных площадок. И тут Амалиев, оставленный ниже этажом на площадке с начисто вынесенным окном наблюдать за улицей и домами напротив, передает по рации:

— Вижу движение вооруженных людей!

Сыпемся по ступеням к Амалиеву. Шея орет матом, чтоб не грохотали, не суетились, не светились и вообще на хер заглохли все. Комвзвода осторожно присаживается возле бледного Амалиева.

— Где? — спрашивает он почему-то шепотом.

— Вон, на третьем этаже!

Шея приглядывается.

— Может, обстреляем? — шепотом спрашивает взводный.

— Не надо, они уйдут… — говорит Амалиев и оборачивается на парней, чтобы его поддержали.

— Не, надо обстрелять, — задумчиво говорит Шея, глядя в бинокль.

Стоит тяжелая пауза, все щурятся и смотрят на противоположные дома.

— Вот Семеныч руками машет, — продолжает Шея, — сейчас мы его обстреляем…

— Какой Семеныч? — удивляется Амалиев.

— Ты не в артиллерии служил, Анвар? — начинает первым смеяться Язва. — Из тебя бы вышел офигенный наводчик!

Анвар разглядел наших на другой стороне улицы.

Через десять минут мы собираемся возле зачищенного дома. Группа, отправившаяся с Семенычем, задержала двух побитых жизнью чеченцев трудноопределимого возраста. Ну, лет за сорок, наверное, каждому. Рядом с нашими — два в высоту, полтора в плечах — добрыми молодцами чичи смотрятся как шкеты. Спортивные штаны с отвисшими коленями усугубляют вид.

Вызываем с базы приданные нам «козелки», чтобы отвезти добычу.

Усаживаем чеченцев в машины, на задние сиденья: двоих — в один «козелок», задержанного нами старика — во второй. Язва едет старшим.

Я по приказу Шеи усаживаюсь рядом с водителем во втором «козелке». Со мной Скворец, все время поглядывающий на чеченского старика.

Мы трогаемся, проезжаем всего метров сто, и я вдруг понимаю, что у меня разом отказали все органы, что мой рассудок сейчас двинется и покатится, чертыхаясь, назад, к детству, счастливый и дурашливый. В нас стреляют. Откуда я не увидел. Почему-то мне показалось это совершенно неинтересным. Я зачарованно взглянул на дырку в брызнувшей мелким стеклом лобовухе. Потом, неожиданно для себя самого, ловко открыл дверь, вывалился на дорогу, одновременно снимая автомат с предохранителя, и в несколько кувырков скатился к обочине, в кусты.

Оборачиваюсь назад: Санька Скворец сидит за машиной на корточках и вертит головой. Возле машины лежит, поджав ноги, дед-чеченец.

Водителя не видно.

«Козелок», ехавший впереди нас, снесло на противоположную обочину; из парней, бывших в нем, я тоже никого не вижу.

Куцый вызывает по рации меня и Язву. Тянусь к рации, чтобы ответить, и слышу, как Язва отвечает первым, чуть срывающимся голосом:

— На приеме!

— «Семьсот десятый» на связи! — кричу и я.

Семеныч немедленно отвечает:

— Займите позицию и не высовывайтесь! Стреляют из домов впереди вас!

«Займите позицию…» — передразниваю я Куцего и ловлю себя на мысли, что меня все происходящее как-то забавляет, кажется веселым, неестественным. Война началась уже, а я все еще жив! Значит, все замечательно! Все просто чудесно! Только руки дрожат…