Виталий Безруков - Есенин

— Ты презираешь меня. Сережка? — Голос ее был мягкий, грудной.

— О чем ты, Анна? — Голова у Сергея кружилась, перед глазами все плыло.

— Замужняя дама! Сама навязалась! В постель затащила! — Теперь в ее голосе дрожала и прорывалась какая-то дразнящая нотка, и это не понравилось Есенину.

— Не надо, Анна! — попросил он. — Тебе хорошо?

— Сереженька! Глупый! Только с тобой я испытала… не знаю, как назвать это чувство: то ли в бездну падаешь, то ли поднимаешься ввысь! — Анна снова крепко прижалась к нему. — Я давно замужем, детей родила, а если бы не ты… так и прожила бы, не изведав этого счастья. Понимаешь?.. А помнишь, как тогда, в реке?..

— Помню, Анна, все помню, — просто ответил Сергей. — Первая ты была у меня. Всерьез я тогда об тебя поцарапался… Страдал… Но ты барыня была, в белой накидке, а я парень деревенский, — с горечью припомнил Есенин, но Анна нежно зажала ему ладонью рот.

— В том, что произошло тогда, не было будущего, Сережка, поэтому я и не хотела продолжать. А теперь что говорить… со мной останется только моя печальная тайна преступной страсти. — Она приподнялась в кровати и села, опершись руками и запрокинув голову. Сергей увидел ее упругое тело, красивый и чувственный рот, небольшие груди, как две изящные чаши, обращенные внутрь, и желание обладать ею снова накатило на него. Но на этот раз она лишь уступила его порыву. Покорно принимая его ласки, она оставалась спокойной и холодно сдержанной. Дождавшись, когда Сергей насытился, Кашина поднялась с постели и, накинув красивый шелковый халат, вышла из спальни. Есенин еще не успел прийти в себя, как Анна вернулась, неся в руках маленький поднос с двумя бокалами шампанского. Сергей благодарно улыбнулся: «Как кстати!»

Он большими глотками осушил свой бокал и снова откинулся на подушку. Легкий хмель ударил ему в голову.

— Хочешь, я тебе стихи почитаю?

— Нет, Сергей, могут проснуться в доме… Налить еще? — спросила Анна, наблюдая, как Есенин жадно пьет вино.

— А можно? — лукаво улыбнулся Сергей.

Анна отдала ему свой бокал, а сама сходила в другую комнату и принесла початую бутылку, поставив у кровати. Есенин поднялся, и, налив себе и ей, снова выпил.

— Сергей, зачем ты пьешь? — вдруг по-матерински строго спросила Анна. Есенин удивленно посмотрел на нее.

— Обидно за тебя… Такой поэт, и… эти пьяные дебоши!

Есенин опустил голову, как провинившийся ученик.

— Не знаю, — пожал он плечами.

— Кому же знать? — с искренним участием спросила Анна.

— Кому же знать? — повторил Есенин ее вопрос и, озорно усмехнувшись, неожиданно ответил только что родившейся строчкой: «Наверно, в осеннюю сырость меня родила моя мать». — Ты слышишь? Диалог в стихах получается:

Ты: «Кому же знать?»

Я: «Наверно, в осеннюю сырость меня родила моя мать.»

— Шутник вы, — почему-то перешла она на «вы».

— Вы тоже, Анна! — весело парировал Есенин.

Анна засмеялась.

— Кого-нибудь любите? — кокетливо прищурила она свои большие глаза.

— Нет!!! — решительно ответил Сергей. — Ну, дальше рифмуй!..

— Нет?! Нет?! — Она попыталась подобрать рифму, даже покачивала в такт рукой, но ничего интересного не приходило в голову. — Нет! Не могу… не дано!..

— А я бы на твоем месте ответил так:

— Невероятно! А дальше? — попросила Анна.

— Сгущалась, туманилась даль. Не знаю, зачем я трогал перчатки ее и шаль! — импровизировал Есенин с легкостью мастера.

— Потрясающе! Как это у тебя так получается, Сергей?

Есенин, довольный, застеснялся:

— Не знаю… Соловей, вон, поет, так и я… Отвернись, я оденусь.

Анна отошла к окну и отдернула штору. Есенин быстро оделся и, подойдя к Анне, обнял ее за плечи. Они долго и молча стояли, наблюдая бледный рассвет.

— Прощай, Сергей, — тихо проговорила Анна, нежно прижимаясь к нему щекой.

— Почему прощай? Я не уезжаю… Еще увидимся! — повернув ее к себе лицом, проговорил Сергей.

— Я уезжаю! Потому и позвала… хотела в последний раз, на прощание, испытать это блаженство.

— В Москву? — с надеждой спросил Есенин.

— Сначала в Москву, потом за границу. В России для меня все кончено. Мама успела кое-что переправить в Париж… Так что дорога моя ясна! — тяжело выдохнула Анна, и на глаза навернулись слезы. У Сергея тоже запершило в горле. Он отвернулся и, чтобы скрыть свое волнение, стал подбирать рифму: «Дорога — дорога моя ясна… Дорога моя ясна…» и, повернувшись, улыбнулся чисто и светло: