Виталий Безруков - Есенин

С неистовой силой Анна снова прильнула к Есенину долгим поцелуем и, оторвавшись, отступила на шаг:

— Прощай, Сережа, береги себя! — Она трижды перекрестила его приговаривая: — Храни тебя Господь! Молиться за тебя буду! Прощай!

— Прощай, — ответил Есенин и хотел было вылезть в окно, но Анна решительно взяла его за руку и, проведя темным коридором, открыла парадную дверь. Сбежав по скрипучим ступенькам в сад, Сергей обернулся. В последний раз увидел он Анну, стоящую в дверном проеме, ее прощальный, осеняющий взмах руки, и… дверь захлопнулась навсегда, оставляя позади еще одну страницу есенинского бытия.

Пройдя по дорожке, ведущей к церкви, Есенин вышел на крутой берег родной Оки. Усевшись на большой валун, с незапамятных времен вросший в землю возле часовенки, он глянул на простор, открывшийся его взору, и задохнулся от восторга перед этой необъятной земной красотой. Занималась заря. Сергей не отрываясь глядел на восходящее солнце, и чем выше оно поднималось, тем легче и просторней становилось у него на душе. Тоска, как червь точившая его все время пребывания за границей, постепенно проходила. Надрывная, болезненная любовь Дункан после ночи, проведенной с Анной, уже казалась чем-то далеким… А прощание вызывало в нем лишь легкую грусть, как неизбежное расставание с детством. Из глубины души, как родник живительной влаги, забила жажда творить, писать, вдохновляться, а с ней пришла уверенность, сила, вера в то, что в 29 лет жизнь не кончена, что многое еще впереди. Как это у Пушкина:

И, словно звенья одной невидимой цепи, соединяющие творчество поэтов разных поколений, полились его, есенинские, только что родившиеся строки:

«Любили и нас!.. Любили и нас!» — как молитву, шептал Сергей свои стихи.

— О! Учитель! Ты что, рыбачить встал спозаранку? — послышались сзади тяжёлые шаги.

«Испортил песню», — с досадой подумал Сергей, узнав по голосу Ивана Приблудного, а когда тот подошел, добавил:

— У нас в Константиново так говорят: «Кто рыбалит да удит, у тех ни хера не будет».

— Это точно! — хмыкнул Иван, неловко прикрывая веточкой лицо, будто отмахиваясь от комаров. Но Есенин вырвал ветку и, увидев огромный синяк под глазом, удивленно присвистнул:

— Ого! Это что за комар тебя так укусил? — спросил он участливо.

— Да!.. Ерунда! Девку я провожал до дома, аж в конец села… а обратно шел, споткнулся, упал… и вот…

— Ай-яй-яй! Надо же, как неудачно! — сочувственно покачал головой Сергей. — Упал?!

— Упал!! — подтвердил Иван.

— И прямо на чей-то кулак!! — договорил за него Есенин и сложился пополам от хохота.

Иван признался, морщась от боли:

— Да, было… Кто-то так гвазданул в потемках, аж искры из глаз! Ну, хватит ржать, — толкнул он друга, — тебе бы так!

Есенин свалился с камня, но смеяться не перестал.

— Ну мудак, — катался он от хохота по траве. — Это ты Наташку Сурову так про… проводил?! — Он даже стонал от смеха, и смеялся так заразительно и беззлобно, что Приблудный тоже расхохотался.

Насмеявшись вволю, Есенин поднялся, отряхивая приставшие травинки, и сказал наставительно:

— Ты бы хоть меня спросил или брата Илью… Наташка!.. Да по ней, почитай, парни со всей округи сохнут, а ты явился… кавалерист! Да у нас убить могут за любимую девку, а не только морду набить!

— Да я уж и так, когда они окружили, кричать начал, что я с тобой… с Сергеем Есениным, из Москвы приехал! Но, как видишь, не помогло… И бумажник, подарок твой, потерял, — горестно вздохнул Иван.

— Ладно, пошли спать. На сене завалимся, а брательник найдет твоих обидчиков: на деревне ничего не скроешь. А на бумажник наплюй… Я тебе свой отдам, — утешал Есенин друга. Когда они уже подошли к дому, Приблудный остановил Есенина:

— Слышь, Учитель, ты уж не говори Кате, что мне попало… Стыдно… лихой вояка, и н а тебе!

— А что тебе Катька? — улыбнулся Есенин.

— Да так… — отвел взгляд Иван. Когда они вошли в ригу и улеглись на пахучее сено, рядом с безмятежно храпящим Наседкиным, Иван ехидно спросил: