Виталий Безруков - Есенин

— Дура! — незлобно ругнулся он. — Мы получаем за мою работу в волости, у нас есть корова и лошадь… была… поэтому мы считаемся середняками. А комбед хлеб дает многодетным, беднякам и безлошадным…

— А где лошадь-то у вас? — сменил тему Есенин, пожалев самолюбие отца, и тот, благодарно улыбнувшись сыну за понимание, махнул рукой:

— Ой, и не говори!.. Беда! Решили купить лошадь, достали мешочек заветный с деньгами…

— Керенки, что ты, сынок, прислал, — встряла мать, но, заметив сердитый взгляд мужа, замолчала.

— Ну-ну, рассказывай, — попросил Сергей, украдкой подмигнув матери.

— Так вот… Подраспродали кое-что, — с увлечением продолжил отец. — В общем, всё отдали за лошадь! Красавицу купили! Манькой звали… Звали, — повторил он и, махнув обеими руками, залился смехом. — А потом… потом обнаружилось, баб она не любит! — заключил он, торжествующе глядя на сидящих за столом женщин.

— Как это? — удивленно улыбнулся Есенин.

— Мать вон аль Катька подойдут — Манька уши прижмет, глазами косит… Стало быть, не подходи — укусит!

— Истинная правда! — перекрестилась мать. — Чтоб черт ее побрал.

Гости, слушавшие рассказ Александра Никитича, довольные засмеялись, то ли оттого, что Манька баб не любила, то ли что лошадь такая неудачная Есениным досталась. Чего греха таить: злорадный в деревнях народ. Задремавший дед встрепенулся:

— Спаси Христос! Сытя, Танюша!

— Ты уведи отца-то, Татьяна! А то он носом в тарелку клюет! — велел Александр Никитич жене. Татьяна встала из-за стола, заботливо помогла деду подняться, приговаривая: «Пойдем, отец! Я тебя у нас на печке уложу! Пойдем полегоньку».

— Так что лошадь? — Сергею хотелось дослушать эту историю.

— Лошадь-то… С пустой телегой наша Маняша бежала хоть куда, а вот с возом не стронешь в сторону… только домой! Бились, бились, насилу продали! — закончил отец свой рассказ, глядя, как дед ковыляет, опираясь одной рукой о палку, другой облокачиваясь на руку дочери. Подойдя к печке, дед остановился:

— Погодь, Танюша! Совсем забыл я, старый хрен… Плохой стал, уж не помню ничего, — бормотал он, шаря у себя за пазухой. — Вот, — обрадовался дед, доставая какую-то сложенную бумажку. — Сергунь! Это тебе барынька нынче прислала! У попова дома устретил! Отдай, говорит, дедушка, Сергею… внуку своему… токо чтоб никто не видал. Вот, милок! А я, дурак старый, при всех… уж ты прости старика! — Он передал по рукам записку и, кряхтя, полез на печь:

— Танюша, а хороший Сергей-то у нас, большой уже! Женить его пора! Вон Наташка Сурова как зыркает на него. Мне на свадьбе ихней погулять страсть как охота!

— Погуляешь, погуляешь, родной, — Татьяна подложила под голову овчинный тулуп и задернула ситцевую занавеску. Оттуда еще какое-то время доносилось дедово бормотанье: «А Наташка Сурова — хороша девка. Справная… Кровь с молоком… Нашенская она, константиновская». Потом раздался храп.

Люди перешептывались, понимающе поглядывая на Наташу и Сергея. Не выдержав всеобщего внимания, девушка выскочила из-за стола и, не попрощавшись, выскочила из избы. Вслед ей заржал Лабутя, но Прон Оглобнин дал ему подзатыльника, и тот замолк. Приблудный Иван невозмутимо вышел за Наташкой. Всем стало как-то неловко, словно они были виноваты, что не сложилась песня у Наташи Суровой с Есениным. Гости, учтиво благодаря Александра Никитича и Татьяну за угощение, ссылаясь на то, что завтра ни свет ни заря в луга косить, стали расходиться. В горнице остались только свои. Есенин развернул записку и, пробежав глазами, сжал ее в кулаке.

— Чё там барыня? Повидаться хочет? — полюбопытствовал отец. Есенин усмехнулся.

— Ты уж не ходи прям сейчас-то… побудь с нами! Столько не виделись! Потерпит барынька… Чай, не девка, не переспеет.

— Хорошо, отец! — перебил его Сергей. — Я с вами… Я не пойду сейчас.

— Вот и хорошо! — обрадовался Александр Никитич. — Эх! — крякнул он, проглотив мутную жидкость. — Крепка, зараза! Расскажи лучше, как ты там по за границам с Дунькой своей… Она чего не приехала? Брезгует небось деревенской жизнью?

— Потом, отец, не сейчас, ладно? — недовольно поморщился Сергей.

— Как скажешь! Можно и потом, — согласился отец. Он потер ладонью грудь, постучал кулаком: — Астма у меня, едрить ее в дышло! Замучила совсем! Ты надолго к нам, ай как?

— Как выйдет… — уклончиво ответил Сергей. — Соскучился я… после заграницы этой… отдышаться хочу. — Он хотел еще что-то сказать, но не успел — в горницу стремглав влетела младшая сестренка.