Виталий Безруков - Есенин

— За тебя, мой дед! Живи сто лет!.. — и выпил махом.

— Спасибо, внучек, — глаза у деда заслезились. — Да… уж мне девяносто… скоро в гроб! А тебе, Сергуха, чай, тоже много…

— Тридцать скоро… — улыбнулся деду Есенин.

— Ну-ну… Время! — Дед взял соленый огурец и стал жевать беззубым ртом. — Ты, Сергей, не коммунист? — неожиданно строго спросил дед, высасывая рассол из огурца. Есенин опешил от такого вопроса. Он отрицательно помотал головой и, потянувшись через стол, крикнул деду в тугое ухо:

— Нет! Дедуня! Не коммунист! Я сам по себе! Ну их на хрен!

Дед, довольный, затряс головой:

— Гоже, внучек! Гоже! Сестры комсомолками стали… туды их растуды… Хоть удавись! Косы пообрезали… Тьфу, гадость, прости господи.

— Везде сейчас так, — примирительно ответил Сергей, глядя на Катю.

— Да! А вчерась Шурка иконы выбросила… младшая-то, — все более распалялся дед, — Ленина повесила! Креста на колокольне больше нет! Вон, Прошка, — ткнул он пальцем в Прона Оглоблина, который о чем-то яростно спорил с Лабутей, — комиссар хренов, свалил напрочь! Одного, слава богу, крестом энтим пришибло… Наказал Господь!

— Как это… пришибло? — не понял Есенин.

— Прошка залез на колокольню, веревкой крест обвязал… А один тут комсомолец, Демьянкой звали, к седлу другой конец привязал, да сам верхом… Ну, и дернули… Крест свалился, да ентого комсомольца по башке… насмерть! Лошадь, слава богу, жива осталась, бок только оцарапало… Вот какая жись настала, Сергуха! Теперь и Богу помолиться негде! — Дед замотал головой и беззвучно засмеялся. — Я, слышь-ка, потихоньку в лес теперь хожу… осинам молюсь… может, сгодится.

Есенин встал и, потянувшись через стол, обнял и поцеловал деда: «Деда ты мой, деда! Давай еще выпьем!» Он опять налил ему вина в стакан. Дед, растроганный таким вниманием любимого внука, заплакал: «Ты меня прости, быват…» — Он долго рылся в кармане, отыскивая тряпицу, служившую ему носовым платком.

— Ты чего это? Про что? — громко спросил Есенин.

— Да маленького тебя… за озорство, бывало, нет-нет, да отстегаю, — виновато лепетал дед, шмыгая носом и утирая тряпицей глаза. — Помнитца, на драки тебя подначивал… Я ведь хотел, чтоб ты крепше был! Эх, Cepгyxa!.. Я ведь тебя более всех жалею! Я и в молитвах за тебя прошу: помоги, Господи, ему писать хорошо — на всю Россию!.. Ты веришь в себя? В свою душу?! Ась? — спросил он и приложил к уху ладонь, ожидая ответа.

— Верю — твердо ответил Есенин, ожидая, как повернет дальше дед свой вопрос.

— Вот и верь, сынок. До конца верь… Выходит, это дано тебе свыше, — и дед показал скрюченным, узловатым пальцем вверх. — Своей дорогой ступай… не сворачивай… раз хватает у тебя света-разума для людей. Стихи слагать… тут ум нужен… Ну, за тебя, внучек! — Дед опять осторожно, маленькими глотками, стал пить вино, для верности придерживая стакан двумя руками.

— Спасибо, дедушка, — прошептал Есенин, благодарно улыбнувшись деду. Сидящие рядом тоже с уважением подняли свои стаканы и рюмки:

— Удачи тебе, Сергей! За тебя. Сережка!

Дед допил вино, так же осторожно поставил стакан. Собрав ладонью со стола хлебные крошки, отправил их в рот. От выпитого глаза у деда стали голубоватыми, как у внука, и в них опять показались слезинки.

— Сергуха, чай, приезжай похоронить, быват… Ты не боись, домовину я сам сготовил… дубовую, и крест тоже… в сарае сеном завалил, чтоб не затерли.

— Отстань, отец! Чё ты привязался к Сергею? — Ишь, развел паникадило!.. — вмешался Александр Никитич на правах хозяина. — Умрешь — похороним. Не хуже людей. Слава богу, пожил свое, подивил народ!

Ему хотелось, чтобы Сергей общался с ним. Его прямо распирало от гордости за своего сына, известного на всю Россию поэта.

— Да, бывало, вся деревня гуляла, когда я товар распродавал. Всё было… — пытался было продолжить дед свой рассказ, но Александр Никитич махнул на него рукой: — Ну его, сынок! Ты вот что… Я ведь теперь в исполкоме делопроизводителем… хвастливо сообщил он Сергею —… кроме жалованья, дают тридцать фунтов муки.

— Что так мало? — разочарованно спросил Сергей.

— Так с хлебом-то теперь и у нас плохо — неурожай! — стал оправдываться отец.

— Он у нас еще и секретарь комитета бедноты, — добавила мать, присаживаясь рядом с отцом.

— Избрали, — небрежно кивнул на народ Александр Никитич.

— Секретарь, а толку-то! Людям по два-три пуда муки даешь, а мы всего тридцать фунтов получаем! — обиженно поджала губы мать. Отец даже растерялся от ее язвительного тона и от правды, которую жена не постеснялась ляпнуть при людях и главное — при сыне, перед которым ему хотелось выглядеть значительным.