Эми Фостер - Когда уходит Осень

— Да, должна отправиться, — твердо повторила Сильви после минуты неловкого молчания. — Мы так и так теряем тебя. Но я хоть буду знать, что ты где-то там… живая.

— Мама… а я ничего не понимаю, — сказала явно сбитая с толку Сайбан. — Что это за место такое? Почему нельзя отправиться туда всем вместе?

Пайпер закусила губу и подавила слезы. Ну как объяснить это дочери? Ведь она сама мало что понимает. У Пайпер были одни только эмоции, чувства, но как их выразить, где найти такие слова?

— Сайбан, девочка моя, ты же знаешь, что… я больна. Ты знаешь, что мне недолго осталось. У меня рак, и вы не сможете помочь… и…

Резко отбросив стул назад, Уилл встал из-за стола:

— Ну, хватит! Сильви, Сайбан, ступайте к себе наверх… немедленно!

Испуганные девочки быстро покинули кухню: таким сердитым они отца еще в жизни не видели.

— Послушай, Пайпер, я не позволю тебе это делать. И мне наплевать, насколько серьезно ты больна. Зачем ты мучаешь девочек ложными надеждами? Это жестоко.

— Что значит «ложными надеждами»? Это все правда, — в отчаянии проговорила Пайпер. — Все так и есть на самом деле. Я уже говорила, что Отам может…

— Твоя Отам — сумасшедшая старая ведьма! — проорал Уилл. — Чокнутая извращенка… на почве мистики у нее съехала крыша, она вбила себе в голову всю эту чушь и поверила в нее, как и ты. Обе ненормальные дуры. Все это галлюцинации и бред собачий, ты ведь прекрасно знаешь, что на определенном этапе болезни у тебя должны быть галлюцинации…

Пайпер закрыла глаза и постаралась успокоиться.

«Можно, конечно, прикрикнуть на него, — раздраженно думала она. — Нет, он просто не в состоянии поверить в это… Но почему он считает меня такой черствой и способной намеренно сделать дочерям больно?»

Она покачала головой и еще раз попыталась подавить раздражение.

— Уилл, прекрати. Моя болезнь тут ни при чем. Я знаю, что со мной происходит. И другие тоже. Так иногда… бывает… редко, конечно… это случилось даже… помнишь, приходила журналистка? Так она все видела собственными глазами! Она видела, как я исчезла, а потом, через час, снова появилась из ниоткуда!

Она понимала, что, если станет злиться на мужа, будет только хуже, поэтому старалась говорить как можно мягче. Чтобы он услышал ее и понял… Но он продолжал смотреть на нее недоверчиво и отчужденно.

— Милый ты мой, я знаю, честное слово, знаю, что тебе нелегко это допустить, но уверяю тебя: ей-богу, дело не в болезни и все, что я говорила, правда.

Уилл сощурил глаза и с видимым отвращением сделал шаг назад.

— Сейчас это не имеет значения, потому что ты уже нанесла им страшный вред. Они теперь никогда не успокоятся. Как они узнают, что ты не умерла, а куда-то там отправилась, неизвестно в какие края? Они же всю жизнь теперь будут надеяться когда-нибудь с тобой снова встретиться! Они же еще дети, Пайпер, девочки… наши с тобой девочки. Мало им и так страданий?

Вот оно, всплыло наконец открытое обвинение, столько месяцев оно звучало только намеками, экивоками. Он бросил его ей в лицо: своей болезнью она заставляет детей страдать.

«Так вот что, — горестно думала она, — предъявляя это обвинение, он, в сущности, говорит, что ненавидит меня. Но хватит, достаточно. Хватит чувствовать себя вечно виноватой. Я поступлю так, как захочу, черт возьми, у меня давно уже не было возможности делать свой выбор».

И Пайпер выплеснула на мужа всю накопившуюся внутри злость:

— А разве научить их верить в чудо значит сделать им больно? Верить в то, что чудо возможно? Что волшебство реально? Разве от этого бывает больно? Интересно как? В чем тут ты видишь вред, если человек открыт всему мирозданию? Разве, помогая ему раскрыться, можно ему навредить? Разве это плохо — научить его открытым сердцем принимать все, что неподвластно разуму, что можно понять только душой, с помощью одной только веры? Ну расскажи мне, Уилл. Какой человеку от этого вред?

А Уилл все отступал от нее, и с каждым шагом он становился тем, кого она совсем не знает, пока не превратился почти в чужого человека. Он оказался для нее вещью в себе, и она поняла, что, даже будучи отцом ее девочек, в этом вопросе он совершенно посторонний, для него здесь не было места.

— Уилл, ты же прожил в Авенинге достаточно долго, ты успел повидать здесь такое, чего нигде в мире не происходит. Почему ты отказываешься поверить в это? — продолжала спрашивать она, хотя ответ ей был уже известен.

Он опустил руки, до этого сложенные на груди, и они безжизненно повисли вдоль тела. Вся его фигура как-то обмякла, сникла — его охватило смешанное чувство печали и смирения.