Лесли Эпстайн - Сан-Ремо-Драйв

— Вот так-то лучше, — она показала головой туда, где ее голые коричневые сыновья прыгали возле живой изгороди. — Вот как им нравится.

Я с удивлением увидел, что они не обрезанные. Их пенисы напоминали фиолетовые фиги, которыми они радостно бросали друг в друга.

Я снял туфли и носки, закатал брюки и, стоя на полукруглых ступеньках, спускавшихся в мелкую часть бассейна, крикнул:

— Сюда, ребята! Здесь можно ходить ногами.

Майкл — думаю, Майкл, потому что они были похожи, как два коричневых яйца в коробке или как две горошины в стручке, — не заставил себя упрашивать. Он прибежал вприпрыжку и бултыхнулся в воду. Ушел на дно и тут же выскочил в фонтане брызг.

— Смотрите! — крикнул Эдуард.

К моему ужасу, он спрыгнул там, где глубина была метра два. Но, как и брат, всплыл моментально. Оба, очевидно непотопляемые, стали вопить и брызгаться. Вопили они так громко, что я едва расслышал звонок телефона. Исолина, наша хорошенькая служанка, принесла аппарат на длинном шнуре.

— Мистер Ричард, вас дама.

Марша сказала:

— А, наверное, Лотта. Я обещала ей позвонить, как только приедем с мальчиками.

Я взял телефон и сел за один из железных столиков.

Марша, не поднимаясь из кресла, добавила:

— За все эти годы она ни разу здесь не была. Скажи, чтобы приезжала посмотреть на Эдуарда и Майкла. Скажи, что мы наполнили бассейн. Еще не поздно для une nage [85] Плавание ( фр. ). . До чего же она любит плавать!

Но звонила не мать. Звонила моя модель.

— Это ты, Ричард? Ты можешь говорить? Или окружен новой родней? Своими пупсиками? Своими мупсиками? Своими мупупусиками. Или как там.

Я заткнул ухо пальцем от детских криков.

— Да, — сказал я как можно более нейтральным тоном. — Я вас слышу.

— А. Поняла. Марша тоже здесь. Ничего не говори. Просто усвой, что я тебе скажу. Ты думаешь, что можешь отделаться от меня? Теперь? После стольких лет? Думаешь, можешь разжиться целой новой семьей? Муж, жена и очаровательные мупупусики? А если я решу поднять шум? Устрою безобразие? Я ведь способна. Ричард? Алло? Ты слышишь, любовь моя?

— Да, я слышу. Мы приехали час назад.

— Говнюк. Я отдала тебе сердце! А, я слышу их смех. Их боевой клич! Звучит прелестно. Зачем ты показал мне их фото? Я не могу выбросить из головы эти бежевые мордочки. Я тебе завидую. Я сгораю от ревности, проклятый везунчик. Пожелай чуть-чуть везенья своей старой подруге, а? Как думаешь, поздновато ей начинать счастливую жизнь?

В трубке щелкнуло. Раздался длинный гудок. Я сказал, наверное, излишне громко:

— Да. Спасибо за заботу. Непременно. Передам. До свидания.

— Кто звонил? — спросила Марша, убрав с солнца бледную ногу.

— Миссис Уильямс. Кажется, так ее фамилия? Из Блэк-Месы. Шейла Уильямс. Хотела узнать, благополучно ли мы доехали. Просила передать привет мальчикам.

Марша подняла острый подбородок и острый нос, как будто буквально запахло враньем. Но сказала только:

— Очень любезно с ее стороны.

Я не ответил. Пустынный ветер «Санта-Ана» высушил пот на моем лбу и тыльной стороне ладони. Оба навахо исчезли из поля зрения. Я еще раз обвел взглядом бассейн. Неужели так быстро научились? Или их раньше научили? Или же, как животные, брошенные в воду, инстинктивно поплыли сразу? Я провожал глазами неясные бежевые пятна, движущиеся под водой; секунда проходила за секундой, и наконец двумя фонтанами они одновременно вырвались на поверхность.

Несколько лет спустя, когда они решили, что хотят играть в теннис, у них не получилось так, как с плаванием. Выяснилось, что этому надо обучаться. В свое время, когда меня учил Норман, он постоянно повторял: «Это спорт, от которого можно получать удовольствие всю жизнь. Посмотри на шведского короля». Поколением позже я не прочь был привести этот пример одиннадцатилетним навахо, хоть далека была для них страна северных сияний.

— Какой шведский король? — удивился Майкл. — У них демократия.

Я отвел обоих в здание клуба, где на стене висел портрет Густава V, сделанный, наверное, сразу после войны, когда он прибыл в Голливуд, с вполне объяснимой целью починки мостов. Близнецы несколько секунд смотрели. Их шорты и тенниски, как и зубы, выглядели ослепительно белыми на смуглых потных телах. Эдуард отвернулся.

— A-а, так он мертвый.

Формально да. Но в моем воображении монарх по-прежнему жил — не как отец своего народа, или флотский офицер в лентах, или тайный герой тогда еще нелегальных геев, но таким, каким запечатлен на стене теннисного клуба «Беверли-Хиллз»: усатым старым франтом в белой фланели, щурящимся сквозь очки на летящий к нему белый, не желтый, как теперь, мячик.