Валерий Вотрин - Жалитвослов

Тонкий голос сказал над его ухом:

— Ты не ударил его!

Чиарра открыл глаза. Комната была полна людей. Одни стояли, другие сидели на стульях, третьи расхаживали, что-то бормоча. Двое присели на край его кровати. Все они были разными на вид, но Чиарре показалось, что у них одинаковые лица — круглые, белые, под стать луне, заглядывавшей в его окно. Чиарра услыхал тихий разговор:

— …тогда-то я и уяснил, что ежели подведешь абсциссу под монастырь, то она так не обрадуется, как возрадуется ордината, та, что принадлежит к ордену братьев-воздуходувов, чья слава распространилась от очага до полного безразличия, причем никто тебя за это не похвалит, кроме как томящийся в темнице валух, коего увели намедни из сернистой расселины, ну а она-то тебе известна, это там, где заночевал соус-пекан, обожравшись на ночь телятины, нет, вру, баранины…

— Так ты говоришь, аббатису под монастырь, а орденские что?

— И орденские под монастырь, если не обожрутся на ночь, а монастырь — дело известное, куда ропот, туда и топор, и палачи стенам не преграда, прыг — и уже в скифских степях, а там ищи пристава в норе, хотя святой Гузнятий на этот счет пилит смычком в аравийских пределах, ну, и братья по вере угомонились до того, что пошли мучить кита, а это зверь до того прыгучий, что шасть — и волынка на рогах, и ничем гангрена тебе не поможет.

— Это да. Воробьи нынче обовшивели.

— И я о чем говорю. А главное — бежит, бежит, но если палкой вино поболтать, то считай, что оживет хлам на чердаке, а потом что ни делай, все в улье дыра, и утес до того жирен, что пыльная буря поднимается, хоть вдоль, хоть на войне.

— Вот ведь до чего дошли — помоями море мостят.

— Ха, сказал тоже! Это они у скирды спросили, а та им — я, мол, не замужем. Ясное дело, что у сыра есть глаза.

— Глаза-то глаза, а мордой не вышел. Ему бы только на скрипке играть.

— Э, не скажи. Бельмом котла не вскипятишь, а тут такое — анаграммы носятся, как ошпаренные, угольники к плетню потянулись, в общем, пыль колесом.

Тут они заметили, что Чиарра открыл глаза, и замолчали. Все белые лица повернулись к нему.

— Кто вы? Чего вам здесь надо? — спросил Чиарра нахмурившись.

Белые лица переглянулись.

— Прорех, — ответил один. — Которыми локти зашивают.

— Монахов, — вступил другой. — Но не обычных, а фаршированных стульями.

— Мешков с утратами, — сказал третий.

Словно за помощью, Чиарра повернулся к тем, что сидели на его кровати, и один произнес ласково:

— Пырей бы тебе надо. Но луна вон какая, где его в такой темнотище найдешь.

— Кто вы? — севшим голосом повторил Чиарра.

— Спроси громче, — ответил другой сидящий.

— Кто вы? — крикнул Чиарра, рывком садясь и протягивая руку к мечу.

Белые лица приблизились, тесно окружив кровать. Одинаковая улыбка показалась на них.

— Я — Безумие, — сказали они.

— Нет! — крикнул Чиарра.

Белые улыбающиеся лица переглянулись.

— Ишь, какие мы спиралевидные, — произнесло одно. Другое его поддержало:

— И полорогие вдобавок.

— Лежи, лежи, — сказало третье, заботливо укрывая Чиарру одеялом. — Так тебе зеленее будет.

Миг — и Чиарра лежал, спеленатый плотным одеялом. Он хотел крикнуть, но не мог. Одна лишь мысль билась в его голове.

— Бенедетто, — выдавил он.

Лица вокруг понимающе переглянулись и отступили. Все взгляды устремились ко второй фигуре, сидящей у его ног.

— Хорошо, что ты вспомнил о нем, Чиарра, — донесся ее голос. — Он тоже вспоминал о тебе.

— Как?.. — прохрипел Чиарра, и Безумие поняло его:

— Как он умер, ты хочешь сказать? Ты будешь удивлен.

— Ска-жи! — прошептал Чиарра.

Безумие наклонилось к нему и со значением произнесло:

— Он умер в полном рассудке, прияв святые дары.

— А! — выдохнул Чиарра. — Я… я…

— Я знаю, — кивнуло Безумие. — Ты не бил его по лицу железной перчаткой. Это ничего.

Белые лица вокруг перемигнулись, подхватили:

— Это ничего. За ложь денег не берут, если ты, конечно, не журавль.

И вдруг Чиарра понял.

— Денег-то денег, а портному тоже несладко веником горе перемалывать, — ответил он окрепшим голосом. — Поди намаялся чижей в дымоход выпускать.

— И то, — радостно откликнулись лица. — А скажешь ему — нечего, мол, деготь в ступе толочь, так он и рад стараться: всю ступицу в бараний рог скрутит.

— Ага, — весело кричал Чиарра. — Он ведь уже не маленький — по шею в землю ушел.

Безумие с нежной улыбкой следило за ним.

— Освободите его, — приказало оно, и сковывающее движения одеяло спало. Чиарра вскочил, белые фигуры окружили его и повлекли к окну — полюбоваться на луну, полную, яркую. Но Чиарра вдруг обернулся. Его взгляд был почти осмысленным.