Валерий Вотрин - Жалитвослов

Впереди бок о бок ехали его старший брат Стефано, выглядевший гораздо моложе, и Джакомо Савелли, племянник покойного папы Гонория, молодой, закованный в железо, чернобородый, угрюмый. Сенаторы римские, они тоже остро переживали унижение, так же горели местью. Некогда гостеприимная, ныне Франция была для изгнанников закрыта, родовое же гнездо, Палестрина, только сейчас начало отстраиваться после того, как лютый враг рода, папа Бонифаций, разрушил его до основания. Оставалось идти к Павии, возле которой, пользуясь расположением герцога миланского, стоял лагерем император Людвиг.

В пути заспорили. Те из них, кто был помоложе, и с ними Джакомо Савелли, собирались поступить на службу к императору. Чиарра Колонна был за то, чтобы остаться в Милане, у известного своими гибеллинскими настроениями герцога Аццоне Висконти, и при первом же удобном случае вернуться в Рим, чтобы отплатить Орсини. Обратились за советом к Стефано, самому старшему из всех. Ни минуты не колеблясь, тот поддержал Чиарру. Уходить из Италии — это ли не трусость? Нет, затаиться, переждать трудные времена и, неожиданно вернувшись, сполна отплатить врагам — вот что надлежит им сделать. А кто не согласен, пусть уходит к императору. С Орсини они справятся без таких.

Молодые до времени смирились, тем более, что впереди лежал долгий путь. Теперь Чиарра ехал впереди — недоброе лицо еще более потемнело, ноздри раздувались, рука постоянно лежала на рукояти меча. Долгий путь лежал впереди. Ехали целыми сутками, ехали, не обмениваясь ни словом, ибо каждый был занят тем, что готовил речь — кто к императору, кто к лукавому Аццоне Висконти, герцогу миланскому. Кто-то собирался просить, кто-то — требовать. Только братья Колонна молчали по другой причине: они думали об Орсини — и скрежетали зубами.

На четвертые сутки, в виду Кремоны, внезапно стемнело. Всадники подняли головы. Черные тучи закрыли небо, стало темно, как ночью. Сверкнула молния, и словно знак был подан — небеса разверзлись. На них обрушились потоки воды, и не было ни деревца вокруг, под которым можно было бы укрыться. Вспышки молний ослепляли. Конь Чиарры встал на дыбы, и оказавшийся рядом Джакомо Савелли схватил его под уздцы. Молнии били чуть ли не в них, раскаты грома оглушали. Савелли что-то прокричал, но Чиарра не слышал его и не узнавал. Он вдруг увидел рядом другого человека, канцлера короля Франции. Тот что-то кричал ему, что-то о папе Бонифации, это было жизненно важно, но гром мешал его услышать. Чиарра рассердился на гром и завопил, чтобы он прекратил греметь, чтобы молнии прекратили слепить его. Что за безумие — сверкать огнем в глаза, когда так важно было услышать слова канцлера французского короля. Безумие — Чиарра любил это слово и странно пугался, когда при нем кто-нибудь другой упоминал его. Казалось, ни у кого другого нет права произносить это слово. Чиарра все вопил и вопил небесам, чтобы перестали безумствовать, а дали выслушать важное…

Кто-то держал под уздцы его коня. Он пригляделся — то был Джакомо Савелли. Он провел рукой по глазам. Что с ним? Где Ногарэ? Куда делся Ананьи — они въезжают в Кремону. Дождь, ветер хлестали его в лицо.

Подеста Кремоны в ту пору был дядя миланского герцога, Джованни Висконти, человек тщеславный, никогда не забывающий о том, что, распорядись судьба иначе, то на миланском троне сидел бы он, Джованни. Однако в присутствии знаменитого Чиарры Колонны он сробел, быстро распорядился о том, чтобы предоставили кров римским изгнанникам, быстро и толково вызнал, что у них на уме, — и тут же успокоился. Ибо на уме у них было обычное, то, чего он навидался за свою долгую жизнь, — месть, и обида, и желание поквитаться. У Джованни Висконти было на уме то же самое, только в отличие от них он не знал, на ком сорвать свою злобу, кому отомстить. Он хорошо знал, что такое быть изгнанным, стать жертвой предательства. Человек умный, самолюбивый, он никогда не испытывал этого на себе, вернее, не давал повода так с собой обойтись. Но повидал он многое, повидал жертв родовых распрей и, обладая хорошим воображением, мог представить себя на их месте. К тому же, он, как все Висконти, был на стороне Империи. Споро распорядился он, чтобы одели их и накормили, чтобы предоставили им кров. Джованни Висконти знал, что надолго они здесь не останутся.

Обида, лишения, быстрая езда сказались на здоровье Чиарры. К нему пришлось призвать лекаря. Ответив на первые вопросы эскулапа, Чиарра неожиданно впал в буйство и прогнал его. На следующий день был назначен пир в честь гостей, и Чиарра во всеуслышание объявил, что, несмотря ни на что, желает на нем присутствовать.