Валерий Вотрин - Жалитвослов

Звучали лютни, девушки разносили чаши с вином, сыпались шутки. Висконти всегда умели ублажить своих гостей. Даже римские изгнанники повеселели. Один Чиарра сидел мрачный, темный лицом. Он и сам не понимал, что с ним, — то хотелось ему надрывно хохотать, то плакать от горя. К нему подошел один из кремонских шутов, маленький грустный старик в пестрядине, долго смотрел на него, а потом сел на пол и заплакал. Гости расхохотались, а Чиарре тоже захотелось сесть рядом с шутом на пол и залиться слезами. И на какой-то момент он забыл об Орсини.

Но тут к нему обратились с вопросами. Вино разгорячило их, любопытство пересилило, и как тут удержаться и не попросить знаменитого Чиарру Колонну, чтобы он рассказал о том, как с отрядом французского короля ворвался в замок Ананьи и рукой в латной рукавице нанес папе Бонифацию пощечину. Сколько слышали они об этом, какие только легенды об этом не ходили. И вот он сам, человек, посмевший ударить помазанника Божьего, сидит как ни в чем не бывало и пьет на их пиру вино.

Чиарра не стал отвечать на эти вопросы. Он и сам не понимал, что с ним, почему ему не хочется отвечать, почему тянет побыть одному, хотя еще недавно хотелось громкого смеха, и развлечений, и вина. Он не понимал, отчего ему неохота рассказать о том славном эпизоде, о котором он рассказывал сотни раз, — на пирах и в быту, рассказывал князьям, сородичам, кондотьерам, кардиналам. Рассказывал с удовольствием, с непреходящим злорадным удовлетворением. Что же случилось, почему теперь он молчит и даже вино перестал пить?

Возможно, мессер Чиарра подзабыл подробности, предположил кто-то с тонкой усмешкой. Чиарра поднял тяжелый взгляд на остроумца, и тот умолк. «Я был там, — выговорил Чиарра Колонна. — Нас было шестьсот человек, все конные, под водительством Гийома де Ногарэ, канцлера французской короны. Мы взяли замок штурмом.» Он умолк. Нет, решительно не удавался ему рассказ в этот вечер. Где его красноречие, с которым он описывал те события? Почему он помнит все смутно, как в дымке? Ему стало нехорошо, он дышал громко, со свистом, но сейчас ярости не чувствовалось в его дыхании, он выглядел больным и беспомощным.

И гости поняли это. «Но ведь папа обезумел», — спросил кто-то, как бы стремясь найти оправдание для той давней миссии французского короля. Ибо собрались здесь сторонники гибеллинской партии, и всем хотелось из первых уст выслушать историю о том, как смертельно был унижен их общий враг. Поэтому-то и возник этот вопрос, прозвучавший как дознание, — но правду ли говорят, что после этой пощечины обезумел, тронулся рассудком ненавистный Бенедетто Каэтани, папа Бонифаций VIII?

И на этот вопрос приходилось многожды отвечать Чиарре — и с каким наслаждением он описывал, как держал в плену своего врага, как позволял своим солдатам делать с пленником всякое, как сладка для него была эта месть. И как он все-таки своего добился — ибо после вмешательства могущественной родни Бонифация, кардиналов Орсини, после того, как папа был, наконец, освобожден и переправлен в Рим, он впал в буйное помешательство и окончил свои дни в темноте рассудка, без причастия, без Христа, он, наместник Его на земле.

Да, все это в подробностях случалось описывать Чиарре. Но сейчас эти подробности как-то не шли ему на язык. Ему вдруг вспомнилось, что его не было в Риме, когда там умирал папа Бонифаций. Он знал о подробностях его кончины по рассказам, причем рассказывали ему об этом ненавистники папы. Что же ему сказать теперь этим людям, ждущим от него того, о чем они и так уже наслышаны не меньше его самого? Чиарра промолвил неохотно: «Не знаю. Меня там не было.»

Гости переглянулись. Нет, не такого ответа они ждали от прославленного Чиарры Колонны, низвергателя папы. Да он ли это? Человек, сидевший перед ними, был явно не в себе, отвечал на вопросы невпопад, но стоило появиться усмешке, как угрюмой яростью искажалось его лицо. И они вернулись к своим разговорам, к музыке, к вину, к прекрасным женщинам, которых было особенно много на этом пиру. Флейты и виолы зазвучали громче.

А Чиарра, незамеченный, поднялся и ушел в отведенные ему покои. Там он лег на постель и стал смотреть на полную луну, светившую в окно. Луна была полная, яркая, от нее шел холод. Его пробрала дрожь, он закутался в покрывало и закрыл глаза. И тут же канцлер французского короля вновь появился перед ним. Теперь Чиарра слышал, что тот кричал. «Открыть ворота!» — несся над Ананьи хриплый голос Ногарэ. Их было шестьсот, закованных в латы всадников. Маленький город никогда не видел под своими стенами столько вооруженных людей. Поэтому им не пришлось долго ждать — ворота открылись, их открыл подеста-предатель Адинольфо Конти. Чиарра прекрасно помнил его бородатое испуганное лицо. И он помнил, как ликование наполнило его при виде распахнутых створок, он пришпорил коня и первым устремился внутрь. Враг, столько лет теснивший род Колонна, разрушивший их замки, предавший их отлучению, враг, ради возможности поквитаться с которым он провел три страшных года на турецких галерах, — этот враг сейчас будет раздавлен. Чиарра почти вбежал в пустой тронный зал и увидел его — Бонифация, облаченного в папские одежды, с тройной папской тиарой на голове. Папа был один, он спокойно ожидал их, только в углу жался испуганный кардинал — его измятое страхом, бритое лицо и сейчас стояло в памяти. Чиарра взбежал по ступеням и, задыхаясь от ярости, занес руку над этим спокойным лицом…