Василина Орлова - Пустыня

Вот был номер, когда мы с Ганной — ей нужно было в больницу — зашли у парка «Дубки» в поликлинику, и я в регистратуре столкнулась с тем несчастным существом.

Он меня не узнал сперва, я напомнила о себе — зря, наверное, но, если уж опять признаваться и опять по правде, хотелось немного что ли выказаться перед Ганной: вот, мол, какие интересные персонажи встречаются в моей так называемой жизни. У тебя, поди, не возникло таких?

— Семь лет юридического стажа под откос, — говорило оно низким, как звук басовой струны, голосом.

— А хромаешь чего?

— Да тут попал… Вот теперь по медицинской части. Скоро в медучилище пойду, потом на врача…

Было как-то до обидного ясно, что никакого врача из этого с опущенным взглядом существа из регистратуры не выйдет. А вы бы захотели лечиться у такого?

Вот тебе и смена пола. Речь замедленная, как в плеере с подсевшими батарейками — может, потому и голос низкий?

Да, я думала, я больше, чем женщина. Но если бы я только знала, то были ощущения личинки, которая вот-вот станет жуком! Точнее, жукиней…

Если бы я могла подозревать…

Внезапно стало выясняться, что женщины вовсе не так глупы. В массе своей женщины умнее мужчин, которые тоже в массе. Хотя, есть подозрение, те люди, что в массе, вообще не вполне мужчины, не вполне женщины, так, некий средний род. Просто отдельные представители мужской породы настолько ярки, что отдельным представительницам женской породы с ними почти не тягаться.

Подобное было странновато, но ещё терпимо.

Знаете, наверно, опять глупо, но я всегда придавала большое значение внешне— и внутриполитической жизни страны. Общезначимыми событиями смело маркировала своё состояние, ярко, как фломастером, размечая его на периоды и подпериоды. Всё очень совпадало, и в какой-то момент поняла, что я — Россия, хотя, как совершенно справедливо заметили, на такое прозрение просится другое: а я — Гойя. Но тут уж кому что.

Но совсем уж убило: всё, над чем раньше потешалась — сопли и визги по поводу мужчин, особенно в письменном виде, то есть попытки интеллектуально преодолеть эмоциональный шторм, в виде, если конкретнее, каких-нибудь слащавых повестей, через которые фрустрирующие девочки подросткового возраста избывают свои комплексы, всякая сугубо женская чепуха, мелочи, обстоятельства жизни, всевозможные атрибуты — шпильки, кольца, серьги — всё это стало живо и непосредственно занимать меня. И — хуже того — я сама стала письменно жаловаться.

Как я люблю милых и умных девушек. Ну просто вижу в них себя. Я смотрю на них как бы немножко по-мужски, и они мне всегда очень милы. Загвоздка лишь, когда смотрю несколько по-мужски, начинаю видеть, какие они дурочки.

Вероятно, многие современные молодые женщины, девушки, очень хотят быть мужчинами. К сожалению, им (нам) никогда не удастся быть хорошими мужчинами. И поэтому всё, на что мы можем претендовать — быть плохими женщинами.

Большое дело сказать себе: я — женщина.

Большая задача, и приходится признать, что я её ещё не одолела. Я всё еще хочу быть мужчиной.

Из собственных жалоб, как настоящая шарлатанка, я состряпала внутренний монолог героини. Отстраниться хотелось таким образом, отделиться, отделаться, я, мол, не я, и шапка не моя.

Но роман, увы, стремительно разлетелся на части, и ни у кого, кто его читал, не создалось целостного впечатления от лоскутного одеяла. И было бы странно, если бы было не так!

Одним словом, попытка ловко всё подстроить, обмануть себя и других, решительно, как говорили некогда, не удалась. Теперь вот сижу над текстом, тку его по новой.

В твоей прозе, заявляли мне друзья, мало любви. Любви между мужчиной и женщиной, то есть. (Возможно, высшего проявления любви, хотя, родись я мужчиной, я стала бы гомосексуалистом, как пить).

Опять нравилось: казалось, брезжит некое основание, ведь после смерти автора — то есть реальной, физической смерти, а не слезной-жиль-делезной, мартовской-бартовской, бредовой-дерридовой — образ, стоящий за книжной страницей, уже не может соблазнять.

Не может, что бы по данному поводу ни фантазировала Цветаева. Следовательно, образ автора не должен соблазнять ещё при жизни автора.

А в адрес великой русской поэтессы у меня поэтому порой вспыхивали раздражение и досада, словно она была не великой русской поэтессой, а зато скандалистской-соперницей, соседкой по лестничной клетке. Я готова была с ней ссориться, с базарным визгом, с азартом: «Надо ж такое удумать, скажите пожалуйста, да просто нереальщина какая-то! Из своего застихотворного небытия покушаться на моего современника, живого парня из плоти и крови, кружить ему голову, говорить: «…» Ну, что там она говорила, не помню сейчас. Эй, старуха, тебя нет, ты умерла! И парень, к которому ты обращаешься, он вообще-то мой. Понятно?»