Василина Орлова - Пустыня

Приходится признать, что я никак не выполнила программы-минимум дяди Сократа и всё ещё даже и не приблизилась к пониманию, кто же такое я.

Не познала себя, короче.

Нет, не познала.

Так и не ведаю, куда меня кинет, люблю ли чай без сахара или кофе с лимоном, нравятся рыжие или холостые, не решила, хороший ли у меня вкус или только цвет и запах приемлемые.

Рожу ли троих деток или загину пустоцветом?

Уйду ли в монастырь или в бардак; при вскрытии писем пользуюсь ножом или ножницами; готовлю себе всегда или изредка?

Я не решила даже этих вопросов, а среди них, что ни говори, встречаются весьма важные: красить ногти розовым или не красить вовсе?

Всё потому, что в каждый момент человек, по некоторым непроверенным разведданным, свободен выбирать из представленных и многих других вариантов, и каждый выбор неокончателен, такие уж мы во времени быстротекущие существа.

По одной из догадок, высказанной мудрецами и книжниками в отношении таинственной персоны господа бога, он в каждую секунду творит мир заново, в беспредельной благодати и преизбычествующей щедрости возобновляя всё последовательно, не прерывая никого из нас. Но в каждой секунде есть зазор свободы, в который может вклиниться человек.

Диалектика, как сказал Денис Карасёв, опуская губку в таз с дождевой водой, выжимая её, и вновь погружая, чтобы выжать через минуту.

Электронная почта не порадовала с утра. Не свалилось откуда-то с поднебесья ни единого, самого пустячного посланьица. Летучая мышь напрасно взмахивает крыльями. Ей некуда лететь. Странное название для почтовой программы — «летучая мышь». Но, вероятно, создатели вкладывали какой-то смысл.

И, если подлинные, материальные, важные письма в потёртых конвертах, с запахом любимого лица, приносит голубь или вообще птица, то бессмысленные сухие, как насекомый щелчок, хруст, шелест, месседжи электронки, не содержащие запаха и кардиограмму почерка, доставляет сумеречный грызун-не грызун, ночная белка-не белка, в общем, летучая мышь. Традиционно неприятный персонаж.

— Извините, Дмитрий, но вы в моём распорядке патологически отсутствуете.

— Да? Вообще великолепно!

— Вообще или в частности, меня совершенно не касается. Знаете, что мне до жути нравится в мужчинах?

— Понятия не имею.

— То, с какой легкостью они могут жить в одном доме с женщиной и оскорблять её. Нередко безнаказанно, ибо что может женщина противопоставить? Порошок — удавке? Скучно. Надеюсь, по крайней мере, у вас хватит совести не прийти завтра в этот дом ночевать.

Воображаемые диалоги, словно из «Трёх мушкетёров», разыгрывались в целые баталии. Со слезами и примирениями. Однажды посреди такого, бушующего, позвонил Дмитрий реальный.

— Как дела?

— Нормально.

— А чего голос такой…

— Какой?

— Поникший.

— Простыла.

— Аа. Ну все нормально?

— Нормально. Сейчас занята, не могу разговаривать, извини…

— Ладно, позвоню потом. Не скучай.

И снова ринулась в схватку с иллюзорным. Словно не он звонил.

Поразительно, насколько спокойно я в последнее время воспринимаю действительность. Вот образчики наших диалогов, реальных и нереальных. Именно такие мы и вели. Словно есть по двое нас, и они разные люди.

Уже ничто не спасёт. Ничто не срастит трещину, зазор, расселину. Окончательно ясно.

Раньше я полагала, будто бы — вот фантазии, подумать только — природа моего существа такова, что оно позволяет мне как бы несколько свысока отнестись к женщинам. Сколько я наблюдала их, они оказывались, как правило, довольно-таки поверхностными, какими-то фигурально плоскими, сказать проще и честнее — глуповатыми. Казалось, это даёт некоторое основание для слегка высокомерного, слегка снисходительного (две стороны одной шоколадной медальки) отношения к собственному полу.

Я, мол, выше. Я ещё не до конца мужчина, но уже и не вполне женщина. Не помню, посещала ли во младенчестве мысль, что между ног должен вот-вот проклюнуться соответствующий отросток, но, если удастся о таком вспомнить, нисколько не удивлюсь.

В глубине души я мужчина. Не представляю просто, что с этим делать. Конечно, я не настроена на поражение. Такие, как я, не ввязываются в драку с намерением быть побитыми. Я буду надеяться выиграть.

К тому же, у меня все шансы.

Но моё место за другими столиками.

И я уже потерпела экзистенциальное поражение.

Даже то, что рассказы и очерки мои, мол, написаны как будто мужчиной, ну, то есть все же мальчиком или юношей (в соответствии с возрастом), о чем говорили всевозможные друзья-льстецы, и на что указывали друзья-завистники (не подозревая, что тем самым преисполняют меня чувством великой благодарности), сие обстоятельство почиталось мной как должное. И, по моему глупому мнению, должно было свидетельствовать в пользу простого предположения. Что я и впрямь мужчина в душе, и могу, в сущности, пользоваться всеми мужскими привилегиями. Дополнительный выигрыш получала, что жила всё-таки в женском теле. Я ни в коем случае не собиралась менять пол, как сделала одна знакомая, превратившись в знакомого. Собиралась воспользоваться полным набором всех преимуществ.