Рут Рейчл - Чеснок и сапфиры

Рассчитано на 4 порции.

Большую часть года я потратила на поиски лучшего суши-бара, такого, в котором бы Клаудия решилась попробовать сырую рыбу. Весной девяносто пятого года бар нашел меня сам.

Стояли денечки, когда кажется, что небо отмыто дочиста, а свежий, прозрачный воздух гонит из помещения на улицу. Я прошла через Центральный парк мимо счастливых ребятишек на карусели, вышла на Пятую авеню и двинулась к деловому центру города. Когда приблизилась к магазину «Бергдорф Гудман», дверь отворилась, и на улицу вышла модница, как будто с японской картинки. Все на ней, от туфель «Маноло Блахника» до шарфа «Гермес», было исключительно дизайнерской одеждой. Она шла вперед, постукивая крохотными каблучками, а я следовала за ней. Когда она повернула на Пятьдесят пятую улицу, я, сама не зная почему, свернула за ней. Оказалось, что шла она к скромному ресторану посреди квартала. Раньше я этого заведения никогда не замечала.

Войдя, я заморгала. В помещении было довольно темно и пусто. Когда глаза привыкли к полумраку, я увидела двух японцев в конце суши-бара, а посредине — бородатого американца в «биркенштоках». [19] Отличающаяся повышенной комфортностью обувь немецкой фирмы «Биркеншток». Между ними были свободные места.

Повар был пожилым человеком. Он поднял голову, увидел модную красотку, и его морщинистое круглое лицо просияло. Он отвесил японке глубокий поклон и произнес по-японски:

— Рады вас видеть! Как поживаете?

Женщина тоже ему поклонилась, но не так низко.

— Спасибо, хорошо, — ответила она тоже по-японски и уселась на стул напротив повара, аккуратно подобрав ноги.

Из-за занавески вышла пожилая женщина в кимоно и поклонилась посетительнице. Затем она заметила, что я стою у порога и строго сказала:

— Только суши.

— Да, хорошо, — ответила я.

— Темпуры нет. Лапши нет. Только суши, — повторила она так же сухо.

— Да, только суши, — согласилась я. — Хорошо.

Она провела меня в дальний конец бара.

— Только суши, — снова предупредила она.

— Можно мне чаю? — спросила я и покосилась на элегантную женщину.

Она вела со стариком вежливую японскую беседу.

Он положил перед ней длинный лист бамбука и стал натирать бледно-зеленый корень васаби на традиционной терке из акульей кожи. Увидев это, я поняла, что трапеза будет дорогой. В обычных суши-барах не бывает свежего васаби.

Мне пришлось долго убеждать официантку, что я хочу получить все то, что заказала элегантная японка. Еще дольше я внушала ей, что я могу себе это позволить.

— Очень дорого, — упрямо качала она головой.

Я сказала, что я согласна. Покачав головой, она направилась к стойке, чтобы сообщить о моем желании повару. Тот повернулся и всмотрелся в меня оценивающим взглядом.

Затем неторопливо подошел ко мне, улыбнулся и уставился мне в глаза. Затем спросил уже на английском:

— Вы когда-нибудь ели суши?

Я ответила утвердительно, постаралась сказать еще что-то, чтобы он успокоился. Я знала, его беспокоит., что, когда мне подадут счет, я не смогу его оплатить. Видно, ему неловко было это сказать, думаю, когда он произносил слово «дорого», он имел в виду, что мой обед будет стоить более ста долларов. Что я могла ему ответить?

— Я некоторое время жила в Японии, — выговорила я.

Это, похоже, его не убедило. Я сделала еще одну попытку.

Поклонилась и сказала по-японски:

— Я в ваших руках.

Его лицо расплылось в широкой улыбке: я угадала пароль. Он развернул передо мной бамбуковый лист, наклонился и тихо спросил:

— Сначала сайтами?

— Конечно, — ответила я.

Он принялся натирать васаби. Придал ему форму бледно-зеленой пирамидки, осторожно выложил на лист, добавил маринованный имбирь и пошел к центру стойки — заняться рыбой.

Из ящика под стойкой он извлек пакет, снял с него пластиковую оболочку, и на свет явился кусок тунца. Нож рассекал плоть рыбы с самурайской точностью, и официантка, улыбнувшись, сказала мне:

— Обратите внимание, господин Уецу режет рыбу не так, как другие повара. Он режет только вдоль волокна, ни в коем случае не поперек.

Я внимательно осмотрела куски рыбы, которые повар положил на лист. Тонкие, точно карандашная стружка, бледно-розовые пластинки. Ни следа белых прожилок. Я положила на язык первый кусок. Он был легкий и нежный, точно взбитые сливки. Едва появившись во рту, он попросту растаял, оставив после себя сладкую сочность рыбы.

— Ох! — простонала я, и официантка едва заметно улыбнулась.