Алекс Престон - Кровоточащий город

Из своего кабинета вылетел Бхавин:

— Что такое? Почему тихо? Почему никто не работает? Звоните, договаривайтесь, занимайтесь делом. Что тут, черт возьми, происходит?

Он подошел к Лотару, который, встав на стул, смотрел в окно поверх голов остальных.

— В чем дело, Лотар? Почему никто не работает? Это что, забастовка?

— Это закат. Все смотрят на закат.

— Закат?.. А… О… — От увиденного у Бхавина захватило дух. — Это… Ну ни хера себе…

Он подошел туда, где стоял я и откуда был виден весь залитый светом западный край неба. На всех лицах застыло выражение тихого, восторженного изумления. Внизу, на площади, до того спешившие домой прохожие тоже останавливались и, заслонившись ладонью, смотрели вверх, на потрясающий в своей величественной красоте закат. Я скользнул взглядом по восточной стороне Беркли-сквер — люди прильнули к окнам, и у каждого в глазах было то же выражение детского восхищения.

Близилась ночь, и небо прямо над нами уже потемнело. Недобрые багровые тучи тяжело наползали одна на другую, обещая ливень, и отражались мрачными голограммами в стекле окружающих зданий. Вдоль горизонта, разрываемая черными комьями грозы, растянулась яркая, составленная из отдельных мазков полоса заката. Уходящее солнце как будто представило несколько экспозиций света, они отличались друг от друга едва уловимым оттенком: на севере, над Оксфорд-стрит, этот свет был зеленоватым и канареечно-желтым, над Хилтоном и Керзон-стрит он переходил от оранжевого в пурпурный, еще дальше к югу он уже почти сливался с грозовыми тучами — розовато-лиловый и темно-синий сталкивались, напоминая волны бушующего моря.

Эти всполохи расходились по горизонту, будто круги от прыгающего по воде камушка. Архипелаг света, острова надежды в темном и опасном небе. Мы все как один подались к окну. Бхавин пробормотал что-то насчет Капри. Катрина тихонько замурлыкала.

А потом свет начал меркнуть. Сначала зеленый, потом оранжевый и, наконец, индиго над памятником Альберту, все они растворились в расползающейся тьме грозовой ночи. Пошел дождь, и последние из остававшихся на площади зрителей подняли над головой «Метро» и поспешили к автобусной остановке, в подземку и к автостоянкам. Ночь затянула город холодной пеленой, и все вдруг поникли, словно вместе с угасшим светом умер последний росток надежды.

В ту пятницу я долго сидел за столом, обхватив голову руками. Пережить день помогали пилюли: первая — в метро, по пути на работу, вторая — на утренней летучке, перед выступлением Бхавина. Генеральный держался из последних сил. Выступая, он размахивал руками, и с толстых пальцев искристыми каплями разлетался пот. У Янниса зоны потливости тоже расползлись от подмышек вширь и почти смыкались между лопатками, так что на спине у него как будто темнели два крыла. Чаще всего он сидел в одной позе: руки за головой, спина выпрямлена. Казалось, демонстрация этих влажных пятен ему доставляет какое-то омерзительное эксгибиционистское удовольствие. Глотая тройные латте и двойные эспрессо, мы просматривали утренние газеты и аналитические записки. Повсюду — между строчками и под кофейными чашками — мы искали скрытый смысл, какой-то тайный намек, указание на то, когда же все это закончится. Мы несли невосполнимые потери и уже начали проедать запасы, запускать руку в деньги наших инвесторов, тратить их прибыль. Модель фонда создавалась без расчета на такой удар. Коридоры пропахли страхом. Катрина за своим столом разговаривала то сама с собой, то с монитором:

— Это все неправильно. Неправильно, блядь. Так не должно быть. Мы ошибаемся. Точно ошибаемся. И что, если мы ошибаемся? Тогда нам полный копец…

Она не пила больше на рабочем месте, но ее всегда окружал резкий, сладковатый запах алкоголя, замаскированный «герленом», жевательной резинкой и шампунем, по-девичьи свежий аромат которого постоянно висел над ее головой. Монологи с собой Катрина вела на протяжении всего дня, лишь иногда отвлекаясь на звонок в банк. Она выкрикивала в трубку инструкции по торгам, но я ничего не мог разобрать в торопливых, будто лающих словах, в грубом носовом произношении австралийки.

Мы с Яннисом гнули свою линию и продолжали тратить, аккумулируя огромные резервы в виде облигаций, займов и обеспеченных ценных бумаг. Нам звонили из инвестиционных банков. Звонили с надеждой услышать в наших голосах что-то, обещающее хоть какой-то просвет, какой-то якорь, какое-то указание на улучшение. Звонили с затаенным злорадством и тревожным ожиданием неминуемых потерь для себя же.