Алекс Престон - Кровоточащий город

Я обнимал ее, гладил по волосам, водил пальцами по блесткам на платье, смотрел, как движется в вырезе ожерелье… Она повела плечами.

— Нам двадцать три. Мы еще так молоды. Но время уходит. Я хочу жить веселее. Хочу наслаждаться молодостью. А, пошли вы все… — Она улыбнулась. — Извините, что заговорила об этом. Просто я какая-то дерганая в последнее время. Скучаю по родителям, по нашему дому в Нормандии. Мне не хватает привычных с детства картин: как мама кормит гусей в саду, как папа вечером въезжает на своей коляске через ворота — во рту сигарета, на коленях портфель. Не хватает этого проклятого пастиса и хороших круассанов. Я жалкая пародия на француженку. Santé, mes amis. [7] Ваше здоровье, друзья мои (фр.). До дна, а? — Она одним глотком осушила свой стакан, улыбнулась и, вскинув руки и выкрикивая что-то в такт музыке, ступила на танцпол.

Я танцевал с дорогой, судя по виду, девушкой — у нее было какое-то викторианское имя, что-то вроде Элспет, — и мы быстро пьянели. Генри прихватил с собой кокаина, и мы по очереди ходили в туалет и возвращались под кайфом — все вокруг вспыхивало яркими красками, и музыка грохотала в крови.

Веро целовалась с каким-то блондинчиком, а я сидел на диване и наблюдал за ней с тяжелым сердцем. Мне на колени села Элспет, и мы тоже начали целоваться, а потом часы вдруг показали три и я нигде не мог найти Веро. Генри видел, как она уходила с тем парнем. Мы выбрались из клуба. Шел дождь, и пьяные прохожие, молодые и красивые, напоминали неловких насекомых на длинных лапках.

— Хочу показать тебе кое-что, — сказал Генри. — Я туда уже несколько раз ходил. Это… это что-то удивительное. Думаю, тебе понравится. А вот и такси!

Мы проехали по ярко освещенным улицам к Эмбэнкменту, прокатились по набережной, пересекли вспученную дождем реку по мосту Вокселл и свернули на узкую улочку с односторонним движением, которая привела к длинной галерее железнодорожных арок. Таксист притормозил и пробормотал, что ехать дальше не хочет. Мы расплатились, вылезли и пошли пешком. Струи дождя в дрожащем свете уличных фонарей напоминали спицы велосипедных колес. Казалось, во всем мире не осталось ничего, кроме серой ярости, бушевавшей вокруг нас. На дороге, преграждая путь автомобилям, стояла вагонетка; мы обошли ее и увидели отблески костра, полыхавшего под одной из арок впереди и справа от нас. Тихая музыка, негромкие голоса, шорох дождя. Мы уже промокли насквозь, и моя белая рубашка облепила тело, а пиджак висел на плечах, словно тяжелая шкура. Генри убрал волосы назад, и они падали волнами на уши и шею.

Подойдя к арке поближе, я увидел, что огонь горит в двух бочках из-под бензина, стоящих по обе стороны от входа. Еще один костер кто-то разложил под самой аркой, в глубине напоминающего пещеру проема, и отбрасываемые пламенем тени прыгали по серым и красным кирпичам. Поначалу я подумал, что народу там собралось немного, но как только мне стали понятны движения пламени, а глаза начали различать группировавшиеся на земле неясные формы, я понял, что здесь приютились человек тридцать. Одни жались к костру; другие, забравшись в спальные мешки, притулились в углу; третьи сидели вокруг видавшего виды магнитофона, что выкашливал стародавнюю транс-музыку; четвертые трахались в сторонке, возились под одеялами, как выброшенная на берег рыба. Некто, забравшись на стремянку с ведерком краски, наносил на потолок замысловатый узор из белых пятен, то и дело сверяясь с имевшимся у него то ли чертежом, то ли схемой. Две девушки танцевали под музыку; вертясь, словно дервиши, они перебирали пальцами, как делают пианисты на концертах. Еще два художника трудились у задней стены, осторожно пробираясь между извивающимися телами. Создаваемое при свете ламп произведение напоминало «Гернику» — черное и белое, черепа и оружие.

Одна из сидевших у костра девушек, заметив нас, поднялась и, вероятно в знак приветствия, поцеловала Генри в губы. Ее карие глаза казались немного мутными, а болезненно-землистая кожа еще хранила следы давнего загара. Зачесанные назад короткие золотистые волосы сияли нимбом, кривоватая проницательная ухмылка пряталась в мелких, остреньких чертах. Во всем облике ощущалась расчетливая, наигранная эксцентричность; она была из тех девушек, что, придя на вечеринку, сидят на полу, хотя вокруг хватает свободных стульев.

— Привет, Джо. Вот, решили заглянуть, ты не против? Это Чарли, мой друг.

Она посмотрела на меня насмешливо и мудро и повернулась к сидящим у костра. Все они были бледные, с запавшими глазами, но с чистой кожей. Одежда — мятая, запачканная — выглядела не лучше тех обносков, от которых избавляются за ненадобностью, но ее выдавало качество материала и тонкая отделка. В ушах, носах, бровях — украшения, серебро и брильянты. Джо дерзко улыбнулась группе и повернулась ко мне: