Аманда Смит - Черная Скала

Не глядя на меня, он сказал:

— Уже много месяцев я хочу сказать тебе, какая ты красивая. Надеюсь, я тебя не напугал. — Если бы он смотрел на меня, то увидел бы, как сильно я испугалась. Настолько, что не могла говорить. Не могла двигаться. Я спрашивала себя: «Что это? Что происходит?»

Внезапно по двору промелькнул луч света, и я встала. В полутьме, стоя в дверях моей комнаты, доктор Эммануэль Родригес смотрел на меня так, будто мы с ним очень хорошо знали друг друга. Мне хотелось закричать: нет, я не знаю тебя. Я думала, что знаю, но оказалось, что это совершенно не так!

Я не могла уснуть.

На следующее утро, встав очень рано, я начала накрывать на стол и очень обрадовалась, увидев Вильяма. Пока он переобувался у порога, я стала расспрашивать его о матери. Я хотела знать, не размыло ли холм дождями, как уже случалось. И как поживает Соломон, я не видела его уже пару недель. Есть ли еще плоды на хлебном дереве, что растет на заднем дворе? Вильям был удивлен. Улыбаясь, он поинтересовался, почему я засыпала его вопросами именно сегодня , ведь он бывает здесь каждый день? Я сказала, что давно уже хотела расспросить его обо всем и обо всех, да все не было случая; это не значит, что я о них не думала.

Завтрак прошел как обычно. Марва поджарила кровяную колбасу, которую купила в маленьком магазинчике в Сент-Джеймсе. Когда я внесла поднос со свежими, только что испеченными булочками, Джо рассказывал отцу об учительнице и ее коллекции бабочек. Он тоже хочет собирать бабочек, сказал Джо, и хранить их в таких же стеклянных ящичках.

— Там была такая ярко-синяя, называется «голубой император». У них такие тонкие крылышки, тоньше папиросной бумаги, поэтому их надо очень осторожно ловить.

Доктор Эммануэль Родригес сказал:

— Это жестоко — убивать их только для того, чтобы иметь возможность время от времени на них полюбоваться. Даже если они такие красивые.

— Они пробуют пищу передними лапками, — сказал Джо. — А потом становятся на свою еду и едят.

Он сполз со стула и поставил тарелку на пол. Элен Родригес попросила:

— Селия, принеси, пожалуйста, еще молока.

Было заметно, что доктор Эммануэль Родригес в прекрасном настроении. Из кухни я услышала, как он говорит жене, что в ближайшее время хочет снова съездить в их домик на острове — может быть, на праздники. Я не слышала, что она ответила, я не хотела знать.

Ночью доктор пришел ко мне в комнату. Тихонько постучавшись, он вошел, не дожидаясь ответа. Я сидела в темноте на кровати и ждала.

— Селия, — начал он. — Я хочу немного посидеть с тобой.

Мне хотелось сказать: да, только я знаю, что ты хочешь не просто посидеть. Но я не могла говорить. Мои руки были сложены на коленях; он взял их в свои. Погладил запястья. Я сидела, не поднимая глаз от пола, и мечтала, чтобы все это происходило с кем-нибудь другим, не со мной.

— Я хочу тебя уже много месяцев. — Какое-то время, показавшееся мне очень долгим, он меня рассматривал. Потом встал и ушел.

На следующую ночь все повторилось. Только в этот раз, прежде чем уйти, он нежно погладил меня по голове, как ребенка, которому приснился дурной сон, а потом поцеловал в лоб.

— Спокойной ночи, Селия. Спи спокойно.

Но, разумеется, я не спала.

На третью ночь он попробовал поцеловать меня в губы, как я и ожидала. Я закрыла глаза. Его рот был ртом Романа — черной дырой, в которую меня засасывало; быстро задышав, почти задыхаясь, я отпрянула. Когда-то я нашла котенка, который лежал на солнцепеке и задыхался. У него были обтянутые кожей тонкие лапки и вздувшийся от глистов живот. Я принесла его домой, но Роман сказал, что мы не можем его оставить; я попробовала утопить его в ведре. Но он не хотел умирать. Тогда я вытащила его, вытерла, посадила в коробку и поставила ее под хлебным деревом. Каждый день я приносила котенку еду, и он постепенно окреп. А потом однажды он исчез. В тот же день Роман сказал, что видел дохлую кошку, «точь-в-точь как та киска, что ты притащила», валявшуюся на дороге в Бакуу. «Должно быть, кто-нибудь ее переехал», — заявил он. Его пьяные глазки радостно поблескивали. Я побежала к дороге. Это был мой котенок, Весь в крови и рвоте, с вывернутой шеей, как будто кто-то свернул ему голову.

Доктор Эммануэль Родригес встал:

— Что-то не так?

Я не могла говорить. Мне не хотелось рассказывать ему о Романе. И о котенке тоже.

— Ты не должна ничего объяснять. Можешь ничего не говорить, если не хочешь. Все нормально. — Он положил руку мне на спину.