Рейчел Кинг - Полет бабочек

— Просто оставь его в покое, — велел Томас. — И ради всего святого, обратись к врачу.

Джордж утирал окровавленное лицо.

— К врачу? Да, конечно, ты прав. Я болен. Мне нужна помощь. Помоги мне, Томас.

Он начал смеяться, но как-то боязливо.

Томас шагнул к нему, и Джордж оборвал смех.

— Хочешь, чтобы я рассказал обо всем Харрису? Или Сантосу?

— Тсс.

Джордж поднял руки. Носовой платок в одной из них развевался, как белый флаг, испачканный кровью боевых ран.

— Пусть это останется нашей тайной. Пожалуйста, Томас. Я больше не буду.

— Как ты жалок, — сказал Томас.

Он сплюнул на землю прямо перед ним. По лицу Джорджа было видно — он знает, что Томас никому ничего не расскажет. Кишка тонка.

Он оставил Джорджа стоять в темноте и направился к лагерю. В груди нарастали рыдания, не давая дышать. А затем на глаза выступили слезы и смешались с каплями вечернего дождя.

Томас был еще ребенком, хотя в то время он чувствовал себя почти мужчиной. С тех пор, стоило ему лишь услышать где-нибудь топот множества ботинок по деревянным полам, как в памяти всплывали мальчишеские голоса, эхом катившиеся по коридору — вечно холодному, пахнувшему пчелиным воском. Позднее, в университете, этот звук опять сопровождал его, правда, голоса у тех, кто шагал рядом с ним, были уже не детскими: все вокруг разговаривали чуть ли не басом и более сдержанно, а значит — тише. И осторожнее.

Именно учитель латыни, мистер Лафферти, показал ему, как варят патоку из сахара. В первый вечер, получив разрешение у директора школы для четверых мальчиков лечь попозже, он выбрал для этого только своих любимых учеников. И Томаса. Томас был не особенно силен в латыни и не сидел на первой парте вместе с остальными тремя, но учитель, увидев рисунки, которыми были украшены все его тетрадки, понял, что Томас увлекается бабочками, и тоже пригласил его к себе.

Как только они вошли в квартиру учителя, где сладко пахло чем-то вроде ирисок, все мальчики: Маркус, с вечно ободранными коленками в болячках; зубрила Генри, говоривший на латыни так, словно с языка его стекал нектар; и Дэвид, такой стеснительный, что Томас ни разу не слышал, чтобы он сказал кому-нибудь хоть слово вне стен класса, — остановились, сбившись, как телята, в кучку, страшно гордые тем, что им разрешили попасть в эти священные стены. В святая святых.

«Входите, мальчики, — сказал учитель. — Сначала попейте».

На кофейном столике уже стояли четыре стакана с напитком, и мальчики набросились на лимонад — они пили, тараща глаза по сторонам, с любопытством осматривая окружающую обстановку.

«А теперь — волшебное зелье».

Учитель повел их в узкую нишу с небольшой керосинкой, где им пришлось встать в затылок друг к другу, Томас оказался последним — учитель что-то делал и комментировал «для тех, кто сзади».

Огонь зажегся, пламя вспыхнуло, звякнул ковш.

«Для начала берем патоку».

Томас встал на цыпочки и, мотая головой, старался разглядеть, как патока льется в ковш — она шипела, касаясь нагретого дна. Маркус, стоявший перед ним, делал то же самое. На шее мальчика сзади сиял огромный прыщ, который все время маячил в поле зрения Томаса, — багровый, воспаленный, с крошечным белым глазком посередине, он словно таращился на него.

«Желтый барбадосский сахар. Все прямиком с Ямайки. А теперь размешаем».

Генри, стоявшему впереди, дали деревянную ложку, и все с завистью сгрудились за его спиной.

«Вот так, — сказал учитель, — Продолжай помешивать, пока все крупинки сахара не растают Я убавлю немного огонь, чтобы не кипело, не хочу, чтобы вас обрызгало горячим сахаром».

Он встретился глазами с Томасом и подмигнул ему. У мистера Лафферти было приятное лицо с широким мягким носом и большими глазами, имевшими обыкновение увлажняться, когда он читал какую-нибудь особую поэтическую строку на латыни. Сперва это лицо показалось Томасу на удивление знакомым, и только потом он понял, что мистер Лафферти чем-то напоминает его кокер-спаниеля Голди. Даже волосы у него были такими же волнистыми и золотисто-рыжими, как у Голди.

Запах патоки в квартире усилился, и Томас, закрыв глаза, вдохнул его так, что на задней стенке глотки стало сладко. Он высунул язык, совсем чуть-чуть, чтобы проверить, чувствуется ли этот вкус в воздухе.

«Вот так, Генри, давай сюда. Теперь мы перельем все… — учитель замолчал, пока заканчивал действие, — в жестяную банку и быстро… — ковш со стуком упал в раковину, — добавляем две капли старого ямайского рома. Прекрасно. Еще немножко перемешай, Генри. Теперь хорошо».