Иселин Херманн - Домино

На улице пожилая женщина ждет, пока ее маленькая низенькая собачка закончит свои дела. Зэт перешагивает через лающую собаку, а женщина возмущенно кричит, что так делать нельзя. Нельзя переходить через дорогу на красный свет, идти назад по эскалатору, перепрыгивать через турникеты в метро, проползать под ними и проходить вдвоем по одному билету. Нельзя баловать попрошаек крупными купюрами. Нельзя совать носовой платок в саксофон мужчины просто потому, что он фальшивит, нельзя на людях целовать женщину в затылок или шептать ей что-то, от чего она разражается громким смехом. Нельзя звонить из телефонной будки женщине в красном пальто, которая стоит рядом, и говорить в трубку что-то такое, отчего у нее сильно бьется сердце. Нельзя идти в магазин и покупать кольцо, за которое она потом должна будет отчитываться. Столько всего нельзя. И еще нельзя лгать.

Но она делает это, когда Франсуа спрашивает ее, почему она так поздно пришла.

Эрик звонит мадам Флёри, чтобы сказать, что он задерживается.

Я застрял в метро, сожалею.

Я, честно говоря, тоже. Особенно о том, что вы такой жалкий лгун. Почему вы не говорите, что были в отеле с той женщиной, от которой у вас светятся глаза?

Он не может удержаться. Нет, там я был позавчера.

Это все-таки на мгновение заставило старуху замолчать. Но вы должны знать, Эрик, с тем жалованьем, которое я вам плачу, я вынуждена рассчитывать на вас. Вы все-таки не мальчик, хотя ведете себя именно так. Не хотелось бы, чтобы вы загнали меня в могилу.

Пожалуйста, успокойтесь.

Если бы вы знали, сколько времени я вас жду, вы бы поняли, о чем я. Кстати, от скуки можно незаметно умереть.

То, что вы начинаете ждать меня с утра, вы можете записать на собственный счет.

Возможно, но вы не можете продолжать расплачиваться этой «яичницей».

Не понял.

Ну, этой «яичницей» на брелоке. Это вообще не имеет никакого значения.

Да нет же, это говорит о том, что время может растекаться.

Мадам решает пропустить это мимо ушей. Конечно, может случиться, что что-то происходит, и ты опаздываешь. Но те очертания, которые приобретает день благодаря вам, это вообще ни на что не похоже. Хотя нет, на безответственность! Вы вообще знаете, что такое долг?

Хочу заметить, вы не моя мать, и ваши условия работы, кстати, довольно необычные. Я не знаю, сколько моих коллег из клиники согласились бы на это. Так что, если позволите, я скажу прямо. Мне кажется, вам нужно помолчать.

Взгляд мадам наполняется яростью со щепоткой пикантности. Ну, давайте отправимся на выставку Энгра.

Как твой день в госпитале? Манон намерена казаться заинтересованной и довольной. Ты немного рассказываешь.

Ну, работа как работа. Пациенты под наркозом — народ молчаливый.

А медсестры красивее и моложе, чем мадам Клавель?

Зефир внезапно понимает, что раньше он рассказывал о жизни в клинике Артман. Это было легко.

Самое запоминающееся явление — одна широкоплечая медсестра. Чарли. Настоящий мужчина. И совершенно лысый.

Гм-м.

Из кухни доносятся вкусные запахи, и он понимает, что очень голоден. Но после первых трех ложек чувствует, что не может есть.

Зефир, что-то не так?

Он сидит и водит ложкой по тарелке.

Что-то не так? — спрашивает Франсуа жену, которая внезапно задумалась, глядя на вечернее небо.

Странно, но когда важные события приводят нашу жизнь в движение, время в один миг становится чем-то, чего не хочешь отпускать, хотя мгновение, уже наступившее, скажем, тридцать четыре, нет, уже тридцать пять, тридцать шесть минут назад, находится на недосягаемом расстоянии.

И является чем-то, что не имеет к тебе никакого отношения. Так было с Сабатин, когда она лежала и держала на руках только что родившегося Фредерика и с горечью отмечала, что он родился вот уже два часа назад, вот уже четыре. Уже сутки. Как будто время, которое шло, забирало ее личность. Размывало подлинность. Он только что родился, и вот уже все внезапно было сдвинуто, находилось вне фокуса. Он только что родился, но она не чувствовала той радости, которой, как говорят, наполняются новоиспеченные мамочки. Это было скорее чувство потери. Время, потеря, быстротечность были для нее ближе, чем что-либо другое. Она никогда ни с кем об этом не говорила, потому что стеснялась этого чувства. Стыдилась его. С Колетт было то же самое. Разрекламированное материнское счастье наступило только несколько месяцев спустя. Медленно. И стало аксиомой. Сейчас здесь, в ателье, пока она стоит и рассматривает мартовский день, который переходит в вечер, в ночь, она испытывает такое же чувство — чувство утраты. Чувство потери.