Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Однако на том Иван Никифорович не остановился, а бодро приблизился и вновь наполнил стопарь. Прасковья, однако, и не возражала, а первой приподняла свой, да со словами:

— За здоровье хозяина дома! Больно все у вас тут уж красиво устроено, Иван Никифорович, и очень заодно вкусно.

Чего сказать больше, не нашлась. Выпила. И они стали закусывать. Иван Никифорович порвал вареную тушку голубя руками, на две части, без церемоний, и она, глядя на него, поступила так же. Он запустил половину в рот, и рванул от нее широким укусом, и она откусила от половины, без примененья вилки и ножа. Тот утерся салфеткой, прожевав кусок, и она аккуратно промокнула себе губы. Между тем мысли ее сразу же по совершении второго тоста стали уже набирать нужное настроенье для дальнейшей беседы. Только прежде сама она теперь сделала уже в направленье рюмки своей смущенный, но и явно пригласительный жест глазами. Начинающий тоже помаленьку прихватываться хмелем и оттого размякший приятным для себя образом Иван Никифорович тут же спохватился, подскочил и налил гостье. И сразу ж себе.

Эти опрокинулись уже сами собой, без тоста — не упомнилось об нем просто ни с какой стороны стола, а все оттого, что стало хорошо обоим и повышенно любезно для теснейшего сближенья. Череп, откушавший на дворе принесенное Гапкой, тихо примостился в углу залы и внимательно отслеживал глазами происходящее.

— Так я спросить хотела еще, Иван Никифорович, — вспомнила вдруг Прасковья, хлопнув себя ладонью по лбу и запустив в рот от голубиной грудки, — пошто сосед-то ваш на гусей нападать осмелился? Ему такое зачем?

Иван Никифорович тут же приободрился, разговор этот обещал стать для него изрядно привлекательным вероятностью своею лишний раз выказать негодованье в адрес недостойного соседа и накипевшую от него же раздраженность.

— Так разбойник — оттого с пилой явился, — пожал он плечами. — Разбойник и мошенник и боле ничего. И кандалы по нему плачут.

— А гуси при чем? — искренне удивилась Прасковья. — Гуси-то чем виноваты?

— Гуси, может, сами тут ни при чем, а только месть свою зловредную хотел он через них ко мне показать. И что поблизости к его плетню хлев мой для птицы располагается. Ну да дай срок, упеку мошенника, как есть упеку в острог и пусть все нажитое прахом после него пойдет, не пожалею его ни малость.

Прасковье уже было так хорошо, так волнительно и одновременно покойно, и в голове, и в теле, что хотелось и дальше рассуждать обо всем, где только, чуть натуживши фантазию, можно сотворить доброе и полезное. Чего — не знала пока, но только это вовсе не означало, что такого нету здесь и сейчас.

— А в чем раздор-то ваш с ним, Иван Никифорович, вы ж так и не сказали мне? — она сделала попытку тут же, пока не забылось, выявить истину — с тем чтобы окончательно разобраться в сути конфликта. — Он, что же, всегда враг вам был, хоть и сосед? Когда началось-то у вас с ним такое, как гусей завели, что ли? Как зовут-то его хотя бы?

— Вы икорочку, икорочки, сударыня… — не зная, как сказать про все поточней, пробормотал хозяин, — и на балычок ее, на балычок накладывайте, вместо булки. И подолью еще с вашего позволенья?

Она с готовностью кивнула и пододвинула ему штофик. Он снова наполнил оба и тут же махнул свой, не дожидаясь каких-либо слов. Лицо его, и так пунцовей некуда, теперь уже набрало той лишней силы, какая начала уводить пунцовость в прилежащую синеву. Он утер салфеткой выступивший на лбу пот и с внезапной решимостью в голосе произнес:

— Ну сами посудите, сударыня. Явился ко мне незванно он, Иван Иванович, Перерепенко, сосед, когда я почивал, между прочим, и стал ружье мое выцыганивать: да за что, спросите вы, на какой мен? А на свинью поганую да на два мешка овса! Вот и весь разговор. — Иван Никифорович откусил от грибного пирога и стал жевать, показывая всем видом, что жует из чистой вежливости, а не для удовольствия души.

— Так что же тут обидного? — Прасковья повела плечами и тоже откусила от грибного пирога. — Нет, так нет, отчего обижаться? Потолковали и не сошлись. И дальше живете себе и соседствуете по-доброму. Откуда ж он разбойник? От гусей этих несчастных всего-то? Это больше нервы, а не разбой, Иван Никифорович, вы уж меня простите, я так взаправду помышляю про вас и про него.

Помещик молча посидел еще после этих слов, глядя на остатки голубя в своей тарелке. Такой неожиданный подход к неразрешимой ситуации, скорей всего, пока не посещал его мысли.