Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Они сели за огромный, крытый белой с кружевом по низу скатертью деревянный стол, друг напротив дружки, и только теперь оба вспомнили внезапно, что так и не успели познакомиться.

— Прошу прощенья, сударыня, — хозяин приподнял над стулом зад и тут же опустил его обратно, — не представился. Довгочхун, Иван Никифорович, здешний помещик, дворянин Миргородского повета. — И уставился в Прасковью, ожидая встречного представленья.

— Прасковья я, — смутилась гостья, — с Зубовки мы. А отчества не люблю, не надо, так можно, без него.

— С Зубовки? — задумался Иван Никифорович. — Не слыхал я, не совру. Это где ж она такая, Зубовка ваша? Не под Полтавой часом?

— Так нет же, в Москве это, недалеко от Парка культуры живем, — с подобающей подробностью принялась объяснять Прасковья, — но все ж ближе к Пироговке, если по шагам померить. Я с Черепком один раз туда пойду чтоб вывести, а другой раз в обратную от него, от Парка. Когда как.

Иван Никифорович непродолжительно помолчал, ворочая мыслями. Но осведомиться-таки не преминул:

— С Московии, получается? Эко вас занесло, сударыня, кто б поверил в таковское, коли сами не сказали б об нем. По нужде какой иль по семейным делам к нам?

Ответить она не успела, в этот момент появилась девка, что подавала. Да и хорошо, что так, — все одно ответа у Прасковьи не было, а придумать — надобно время. Гапка же, по случаю гостей ставшая принаряженной, одетой в цветастую юбку и шаль поверх нарядной белой сорочки, обхватывающей шею воротом с застежками, уже тащила немалую фарфоровую супницу, из которой дымился пар. Проворно расставив тарелки, разложила вдогонок ложки и салфетки и замерла, ожидая очередного хозяйского приказа.

— Водки подай! — коротко бросил тот, не глядя на девку. — Персиковой на золототысячнике. И шафранную поставь, пусть рядом себе стоит, на случай какой.

— А из закуски чего прикажете к борщецу? — угодливо решилась уточнить меню Гапка. — Балычку? Селедки? Икорочку?

— Селедку не тащи, от ней у меня изжога третьего дня сделалась под ложечкой, — недовольным голосом произнес Иван Никифорович, — как я могу селедкою, от которой сам как неживой три дни ходил, гостью мою угощать. А балыку и икры тащи немедля, да на ледницу спустись, чтоб сияло все тут у меня. Да, и пирогов еще грибных, вчерашних, не запамятуй!

Гапка понятливо кивнула и унеслась исполнять слова помещика.

— Стало быть, без сметанки будете? — сокрушенно покачав головой, обозначил расклад вещей Иван Никифорович. — А я уж, прошу прощенья, с нею буду, без нее и пробовать ни к чему, не будет у борща ни нежности языку, ни мягкости горлу. Сам я, позволите?

Он поднялся, обошел стол и, зачерпнув фарфоровым половником борща, влил содержимое в глубокую Прасковьину тарелку. На отдельную, плоскую, выловив из той же супницы, уложил неразделанную голубиную тушку. То же действие произвел и для себя. В это время возникла Гапка. Так же проворно, как делала и все остальное, она расставила хрустальные стопари, подвинула ближе к хозяину бутыль с водкой во льду, подала наслоенный тонкими листьями балык и тут же донесла к столу икру, тоже в хрустальной икорнице. Добавила круг пышного хлеба, напластанного огромными ломтями. Ну и масличко, из погреба — как без масличка да под икорочку.

— Ступай пока, — махнул ей Иван Никифорович, — надо будет, кликну. И самовар зажги пока, чаю буду.

Гапка поклонилась и унырнула в двери упругим своим молодым скачком.

— Знаете, Иван Никифорович, — смущенно улыбнулась Прасковья, — а, пожалуй, и я со сметаной. Когда еще доведется вашей домашней откушать, местного производства.

— Это другой разговор, — искренне обрадовался хозяин, — так бы сразу. А то ебурт какой-то придумали у себя там вместо сметанки. — Он протянул руку, черпанул из жамки и шлепнул в Прасковьину тарелку ложку густейшей сметаны с верхом. Потом и себе, так же. После чего налил в обе стопки водки и поднял свою: — Ну, с богом! За приятное знакомство!

Оба выпили, только Иван Никифорович — с последующим кряком, а Прасковья без ничего, тихо. Однако напиток ей неожиданно пришелся по вкусу: и на удивленье сильным ароматом, и прохладой руке и лаской языку, и тем, как без задержки содержимое стопаря будто само стекло вниз, не ожегши гортань, а лишь доставив приятное тепло рту и пищеводу. Давно не приходилось ей употреблять в себя крепкое, очень давно. Лёвушка, когда вместе сидели, бывало, предлагал, пытался уговорить, только она не поддавалась, а всегда заменяла всякое крепкое сладким и послабже. Наливка там иль кагор, если был. От него голове становилось пространственно, а животу тепло. Сейчас же, здесь, сидя за гостеприимным столом в этом уютном доме, утонувшем в кудрявой зелени одной из очаровательных миргородских улочек, ей вдруг нестерпимо захотелось напиться, потерять рассудок, потворить милых безрассудств — отпустить на волю застывшую в ней, с годами окаменевшую собственную сердцевину, давно не знаемую ею же самой.