Иэн Бэнкс - Мертвый эфир

Мы сходили перекусить и выпить по пинте пива, после чего отправились в Ист-Энд на поиски места вчерашней забавы. В конце концов я таки его нашел. Хаггерсли-стрит, совсем недалеко от Боу-роуд, на которой находились закусочная и таксомоторная фирма. Теперь, в бледном свете лучей октябрьского солнца, и сама эта улица, и весь путь к ней выглядели совершенно не так, как ночью. Место недавнего происшествия оказалось сразу за железнодорожным мостом, у светофора, на асфальте все еще валялись осколки стекла. Я прихватил горсточку. Мы устало прогулялись туда и обратно по той части Хаггерсли-стрит, которая располагалась по другую сторону перекрестка, — она представляла собой тупичок, заканчивающийся где-то неподалеку от Девонз-роуд.

— Кажется, твои пташки упорхнули, приятель, — сказал Фил, пнув носком ботинка старую пивную банку, — Если только они сюда когда-нибудь залетали.

— Спасибо, Фил, спасибочки, — проговорил я.

В отличие от Крейга Фил отнесся куда более скептически к моему рассказу о вчерашних событиях. Возможно, потому, что видел, до какой степени я вечером напился. А может, из-за пиджака.

Поребрик на этой улице был косой и выщербленный, асфальт весь потрескался, а местами даже и раскрошился, причем до такой степени, что из-под него проглядывала допотопная булыжная мостовая; осколки от разбитых ветровых стекол хрустели под ногами, как гравий; у обочин стояли брошенные, сгоревшие автомобили с ржавыми боками и провисшей драной обивкой на потолках. С трех сторон тупичок обрамляли покосившиеся листы гофрированного железа, испещренные невразумительными граффити и увенчанные ржавыми железными уголками с протянутыми по ним рядами колючей проволоки, украшенной клочками какой-то ветоши, трепетавшими на ветру, словно молящие о пощаде затерявшиеся в равнодушном и одноцветном аду погибшие души.

Некоторые из секций ограды представляли собой грубо сляпанные ворота, на них висели грязные цепи и амбарные замки.

Крейг сложил руки в замок, я поставил ногу — Крейг заставил меня снять один ботинок, что сделало возможность сбежать в случае чего крайне проблематичной, — приподнялся и глянул поверх гофрированной створки. Моему взору предстали забетонированные площадки перед заброшенными промышленными постройками. Грузовые контейнеры. Сараи. Лужи. Штабеля деревянных поддонов. Земляные кучи. Сорняки. Снова поддоны. Вокруг ни души, даже ни одна сторожевая собака не явилась поприветствовать меня. Начал снова накрапывать дождь.

— Что-то мне совершенно не нравится это место, — сказал Фил.

— Ну как, насмотрелся? — спросил Крейг.

— Так и чувствуешь, как жизненная сила сочится через поры и улетучивается, — пробормотал Фил.

— Сейчас уже никто не носит серые носки, Кен.

— Так и есть, — ответил я, чертыхнулся и стал высвобождать рукав, зацепившийся за колючую проволоку, — Давай-ка, ребята, к чертям отсель валить.

— Это все немецкое пиво, дружище. Мы тебя от него отлучим, пока твоя грамматика опять не придет в норму.

Теперь я звонил Селии по два раза на дню из самых разных телефонных будок Центрального Лондона.

Я уже знал ее номер наизусть.

Она так ни разу и не ответила.

Вместо этого в четверг, когда я только что закруглился со своей передачей, прибыл курьер и вручил мне пакет. Тот был тонким и легким, как сама Сели, но я уже не смел и надеяться. Расписавшись в получении, я его вскрыл, и, слава всемилостивому Богу, там лежала магнитная карта-ключ.

Заиграл мой мобильник. Что-то во мне потеплело и растаяло, будто дело шло к лету, а не к зиме.

Из крохотного громкоговорителя трубки зазвучал голос Селии:

— «Олдвич», апартаменты под куполом.

— С тобой… — начал я было вопрос, но Сели уже отключилась; я опустил голову.

Телефон опять ожил.

— Что? — переспросила Сели.

— С тобой все в порядке? — прохрипел я, потому что от волнения у меня сжалось горло.

— Да, — произнесла она слегка озадаченно, — Само собой.

Я улыбнулся в разделявшее нас пространство.

— Тогда до скорой встречи.

Я не мог трахаться. Просто хотелось лежать в ее объятиях. Или самому ее обнимать. Даже не снимая одежды. Сели казалась скорей озадаченной, чем встревоженной. Но также скорей озадаченной, чем сочувствующей.

— Нет, я не запомнил номер такси, — возразил я, — разве кто обращает внимание на такие вещи?

— Я обращаю.

— Вот как? И какой же был номер того последнего, на котором…

— Сорок четыре семнадцать.