Альбер Коэн - Любовь властелина

Вернувшись в комнату, мадам Дэм уселась в вольтеровское кресло, взяла вязание, внезапно отложила и с незамутненной яростью уставилась на мужа.

— Ты заметил, с каким видом Диди вышел сегодня утром? Он пытался скрыть от меня, но материнское сердце — вещун! Я знаю, откуда ветер дует! Это все потому, что вчера она отказалась пойти с ним на большой прием к господину Бенедетти! Ах, ну и штучка! — Она сгрызла сушку с устрашающим хрустом, на который способен лишь человек, обожающий себя до жути. — Уверяю тебя, что сейчас за столом, если мадам соизволит спуститься и я скажу ей, что послезавтра мы ждем Эммелину Вентрадур к полднику-ужину, она не проронит ни слова, чтобы продемонстрировать, что ее высочество это не интересует! — Она поцыкала зубом, доставая оставшиеся от сушки крошки. — По крайней мере, можешь мне поверить, с точки зрения размера имение Вентрадур не сравнится с крошечным имением ее тетки, которое, кстати сказать, уплыло у нас из-под носа, поскольку его получил дядька и этим обездолил моего бедного Диди! И у нее хватает наглости говорить мне, что она считает это справедливым! Что делать, я должна любить ее и за нее молиться!

Мадам Уилсон, вызванная нажатием кнопки, вошла без промедления и остановилась в двух метрах от стола эпохи Людовика XVI. Пятидесятилетняя, строгая, лишенная округлостей, твердо убежденная в незыблемости своего положения, выделяющая химически чистый устрашающий запах лаванды со шлейфом мыла Пирс, она ждала в тишине, прямая как палка, компетентная, честная и бесстрастная, без страха и упрека, сверля начальника прямым зеленым взглядом.

Опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с торжествующей посредственностью, он попросил ее созвать директоров. Она сдержанно кивнула с почтительным, но независимым видом, повернулась на плоских каблуках и удалилась, лишенная фундаментального зада, но закованная в броню уверенности в своем Боге и короле, в собственной непоколебимой честности, в гарантированной загробной жизни, в своем коттедже в Сарри, уже приобретенном ею, где она будет доживать свою жизнь после того, как выйдет на пенсию, обрезая кусты шиповника между двумя чашками крепкого чая без сахара, окруженная всеобщим уважением, в дружбе с женой пастора, непогрешимая и счастливая в этом своем коттедже, который она покинет, только отправившись прямиком на небо, по-прежнему девственной, вперед длинными ногами. Повезло ей в жизни, она свято в это верила. А он был никем, одиноким человеком, который ни во что не верил. Вывод — самоубийство. Но в ожидании момента можно пока разыгрывать фарс повседневной жизни.

Шестеро директоров ожидали в конференц-зале, сидя вокруг круглого стола, положив перед собой блокноты, покуривая и предлагая друг другу прикурить от шикарных дорогих зажигалок, обмениваясь милыми шутками и ненавидя друг друга что есть сил. Минхер ван Вриес мало участвовал в беседе, втайне презирая своих коллег, которых считал простолюдинами, лишенными социальных благ, тогда как сам он был щедро ими наделен. (Кроме всего прочего, он был горд своими познаниями в светском этикете, например, он знал, что знаменитые имена — такие как Брольи или Холмондели, произносятся совершенно неожиданным, прелестным образом и что в некоторых ситуациях слово «герцогство» может быть женского рода. И к тому же, когда вместо «мой смокинг» он говорил «мой diner jacket», его переполняло сладостное ощущение собственного превосходства. И вот все подобные убогие пустяки — быть знакомым с графиней-поэтессой, вечно умирающей, но ловко использующей свои связи, быть вхожим к придурковатой королеве в изгнании — составляли смысл существования жалкого типа с глазами навыкате, вечно вонявшего юфтью.)

Когда Солаль вошел, директора встали. Он посмотрел на них оценивающим взглядом. Все они, кроме Бенедетти, который строил против него козни, были верны ему — то есть довольствовались сдержанной улыбкой, иногда с оттенком одобрения, когда кто-то говорил о нем плохо в их присутствии.

Он предложил им сесть, сказал, что на повестке дня всего один вопрос, который попросил включить сам Генеральный секретарь, причем сэр Джон лично сформулировал его так: «Действия в пользу целей и идеалов Лиги Наций».

Никто из директоров не знал, в чем же заключаются сии действия, да и сам сэр Джон этого не знал, но он надеялся, что подчиненные придумают что-нибудь на означенную тему. Несмотря на это, все говорили и говорили, один за другим, ведь главное правило гласило — никогда не терять лица, всегда казаться компетентными, ни за что не признаваться, что не понимаешь чего-то или не знаешь.