Альбер Коэн - Любовь властелина

Тем временем, ускользнув от опасности социального обесценивания, суперважный гость проворно приближается к еще более важному гостю, то есть архисуперважному, которого, увы, окружает льстивая свита. С заранее влажными от чинопочитания глазами, изобразив на лице скромность и нежность, он пытается загарпунить жертву, но с достоинством — не из внутренней гордости, а поскольку в его положении принято знать себе цену. Он ждет момент захвата, момент, когда архиважный гость наконец высвободится из круга восторженных почитателей, и он ненавидит этих конкурентов, которые задерживают его, а сами греются в лучах славы. Тихий и терпеливый, как тюлень перед полыньей, где может появиться рыба, он ждет и в своей светской головенке выстраивает сюжет для беседы, чтоб был и живой и забавный, чтобы мог заинтересовать архисуперважного гостя и вызвать у него симпатию. Время от времени он фиксирует взгляд на глазах соблазняемого объекта в надежде, что тот наконец его узнает, улыбнется издали, что позволило бы ему приблизиться уже с полным правом и присоединиться, наслаждаясь как-то даже по-женски, к толпе других вассалов. Но вышестоящие редко узнают нижестоящих.

Поскольку все нижестоящие, будущие трупы, которые тщатся сделать карьеру, смутно чувствуют скуку, переходящую в доброжелательность («Да? О, как интересно, браво, поздравляю!»), в равнодушие («Возможно и правда эту идею надо взять на заметку»), или же в неприязнь («Не знаю, не знаю, у меня не было времени посмотреть») со стороны тех вышестоящих, коих они пытаются соблазнить, и поскольку эти вышестоящие не всегда имеют возможность завязать беседу с архивышестоящими, оттого ли, что те уже были захвачены другими будущими трупами, точно так же стремившимися показаться симпатягами тому архивышестоящему, которого они планируют пригласить на свой будущий коктейль, оттого ли, что и вправду наблюдалась нехватка действительно важных персон («Да уж, — говорили тогда некоторые гости по возвращении домой, — да уж, дорогая, у Бенедетти было тоскливо, никого интересного, одни надоеды, надо бы решиться и порвать с ними отношения») — тайная, но глубокая тоска царит в этом загоне, наполненном веселым смехом и оживленной болтовней. Губы растягиваются в улыбке, но беспокойные глаза рыщут по сторонам.

Но грусть не могла заполонить все, поскольку были еще равные, которые, нюхом почуяв, что они равные, беседовали, извлекая из этого определенную пользу, хотя и небольшую, не сравнимую с той, что принес бы разговор с вышестоящим, но, что делать? Шевеля локаторами, двое гостей, равные по взаимной оценке, обменивались, как бы случайно и между делом, именами известных знакомых, чтобы показать друг другу свое положение в обществе, жизненный уровень — они называли это английским словом standing. Если результат был удовлетворительным, то наименее равный из двух приглашал другого или пытался его пригласить, чтобы увеличить свой капитал знакомств, но также (а может, прежде всего, поскольку те, кто томится по светской жизни, неутомимы и неутолимы), чтоб в свою очередь получить приглашение к собеседнику и познакомиться там с другими равными, или, еще лучше, с вышестоящими, которых он может пригласить или попытаться пригласить с той же целью, и так далее.

Никто из этих безупречно одетых и как две капли воды похожих друг на друга млекопитающих не искал ни ума, ни нежности. Все были заняты лишь страстной погоней за внешней значимостью, измеряемой количеством и качеством знакомств. Так, например, крещеный еврей, гомосексуалист, знающий все европейское общество, в которое он все же сумел войти после двадцати лет успешных стратегических маневров, лести и проглоченных обид, с удовлетворением заметил, что его собеседник вхож к королеве в изгнании, «такой очаровательной и музыкальной». Классифицировав в уме своего нового знакомца и оценив его как презентабельного и, следовательно, приглашабельного, он его и пригласил. Вот на такие пустяки разменивают свою жизнь эти несчастные, которые скоро сдохнут и сгниют, и их в земле будут глодать черви.

Еще в этом загоне случалось порой, что сексуальное начало одерживало верх над социальным. Так, в укромном уголке лысый посол (сорок лет подряд льстивый прислужник вышестоящих, постепенно создающий на этом свою карьеру, потасканный и начиненный бациллами, ныне важная птица) разговаривал с переводчицей, идиоткой о четырех языках, щедро наделенной еще не обвисшими грудями и демонстрирующей свой необъятный зад с помощью чересчур узкой юбки, и для хохочущей милашки это был верх блаженства, ее опьяняло его преходящее могущество. Ибо все сексуальное мимолетно, а все социальное суверенно и прочно.