Альбер Коэн - Любовь властелина

Непрерывно действуя расческой, вперед-назад, вперед-назад, он читал, проговаривая губами каждое слово, чтобы попытаться проникнуть в их смысл, чтобы понять. Она так любила взбитые сливки, и, когда их больше не оставалось, скребла пустую тарелку ложкой, как маленькая девочка. Этот тип, небось, на такое и внимания не обращает, не оценит никак. Он встал, штаны упали, оголяя зад, он еще раз без надобности потянул за цепочку, только чтобы чем-то заполнить тишину дома, чтобы слышать реальный звук, чтоб не быть таким одиноким.

Вновь усевшись на стульчак, он слушал журчание наполняющегося бачка и маниакально орудовал расческой. А что, ему только и осталось радостей в жизни, что терзать свои волосы. Нужно хотя бы немного радости, чтобы суметь вынести горе, чтобы жизнь продолжалась, он теперь знал это, и радость может быть любой, даже самой жалкой и идиотской. И к тому же, когда он причесывал волосы, укладывал их так и сяк, даже вырывал — он не был столь одинок. Это было общение с собственными волосами. Это были отношения с собственными волосами. Его волосы составляли ему компанию.

Он сидел и мучил волосы, мучил своих товарищей по несчастью, и при этом вновь прокручивал в голове утраченные счастливые моменты. «Монинг ти», который он приносил ей в постель по воскресеньям. Он входил с чашкой, такой довольный. Доброе утро, лапушка. Как спалось моей лапушке? Вот чаек для моей лапушки! Она так крепко спала, что сначала открывала только один глаз, вырвавшись из сна и не понимая, что происходит, и он обожал ее, когда она вот так смотрела одним глазом. Родная моя, родная. Потом она выпрямлялась, открывала второй глаз и брала двумя руками чашку, еще неловкая со сна, с взъерошенными, как клоун, волосами, о, какой красивый клоун.

— Вот чаек для моей лапушки, — прошептал он.

Ох, шикарно, говорила она и брала чашку, ох, спасибо тебе, говорила она, и склонялась над чашкой, и сердце его прикипало к ее лицу, пока она пила. Он внимательно наблюдал за ней, чтобы определить, понравился ли ей приготовленный им чай, и ждал одобрения. Вкусно, говорила она после второго или третьего глотка, вкусный чай, говорила она охрипшим утренним голосом, голосом маленькой девочки. И тогда он, гордый, что удалось сделать вкусный чай, гордый тем маленьким счастьем, которое ему удалось дать ей, которое он углядел на ее сонном, полудетском лице, держал наготове руку, чтобы подхватить чашку, если та вдруг наклонится в ее нетвердой руке. Ох, шикарно, а теперь я еще посплю, говорила она.

— Ох, шикарно, а теперь я еще посплю, — шептал он.

Допив, она возвращала ему чашку. Я укутаюсь, ладно, говорила она, поворачивалась к стене, ложилась на бочок, подтягивала одеяло к подбородку, сворачивалась клубочком, ему очень нравилось, когда она сворачивалась клубочком. Отдыхай, родная, спи спокойно, я попозже принесу тебе завтрак, через часик, хочешь? Она говорила в подушку «да». Иногда она говорила «дауау», зевая, так ей хотелось спать, и снова сворачивалась в клубочек. Ох, как радостно было смотреть, как ей удобно, как уютно ей в этой позе. Перед тем как уйти, он наклонялся к ней, чтобы еще раз взглянуть на ее лицо, и заботливо поправлял одеяло. Однажды, когда он принес ей утром чай, она сказала, что он хороший муж.

— Но тогда почему, боже мой, почему? — прошептал он и вцепился в волосы внизу живота, стараясь вырвать побольше.

После «монинг ти» и ванны он приносил ей завтрак в постель, он был так счастлив ей услужить и не обращал внимания на взгляды Мамули, если встречал ее на лестнице. Он так аккуратно, красиво все раскладывал на блюде, тосты, масло, варенье. Она сама делала бутерброды, и он радовался, что она намазывает много масла, в нем же витамины. Он смотрел, как она ест, он любил смотреть, как она ест, как она подкрепляет свои силы. Иногда он шутил, когда входил к ней с подносом, говорил, что ослик садовника серьезно заболел или что Мариэтта сломала ногу. Ни с чем не сравнимым удовольствием было видеть ее улыбку, ее радость, когда он тотчас же объяснял, что это неправда, что на самом деле все в порядке.

После завтрака она закуривала сигарету, и всегда дым попадал ей в глаза. Она так смешно, так мило морщилась. А потом они дружески болтали, как муж с женой, говорили обо всем на свете. Когда она рассказывала ему про свою ручную сову, про свою кошечку, она так оживлялась. Она была такой славной в эти моменты, иногда она вдруг прерывала рассказ, чтобы посмотреть, как он любуется ею. Еще она читала ему истории о верных животных. Она переполнялась таким чистым воодушевлением и прерывала чтение, чтобы удостовериться, что ему понравилась история, что он слушал внимательно и сочувствовал верному и преданному слону. Он, ей в угоду, преувеличивал свой интерес к этим историям. Иногда она рассказывала ему о своем детстве, как, будучи маленькой, она говорила вместо «птичка ворона» «типчка койова». И все такое, и тому подобное, они были такими хорошими друзьями во время этих завтраков. Он был ее мужем, она была его женой, это было прекрасно, это была правда жизни.