Альбер Коэн - Любовь властелина

Ариадна».

Он встал, открыл холодильник, достал пирог с сыром, вгрызся в ледяное тесто. Он, он, ему, его, как будто этот тип один во всем мире. И потом, как мило с ее стороны сказать ему, что они уезжают в девять часов. Позвонить, что ли, на вокзал, узнать, куда направляется этот поезд? Он даже не имеет права знать, куда она едет, с кем она едет. Все — таки могла бы ему и сказать, кто он, этот тип. Пирог совершенно невкусный. И какая наглость обращаться к нему «дорогой мой».

Он нахмурил брови, сурово осуждая ее, потом открыл все газовые краны, закрыл их, прошелся по кухне, сделав руку калачиком, как в тот день, когда они гуляли под ручку, и ведь это она взяла его под руку, ни с того ни с сего. Он еще больше округлил руку, чтобы воспоминание стало ярче, снова наморщил брови и пошел дальше, подволакивая ноги, но выпрямившись с праведным достоинством слабых и обиженных. Остановившись перед стопкой белья из стирки, лежащей на стуле, он взял квитанцию и посмотрел на список. Только постельное белье, полотенца и скатерти. Ясное дело, ее личные вещи слишком тонкие, их Мариэтта стирает вручную. Каждый раз сверяясь со списком, он сосчитал белье и сложил его в шкаф. Шесть простыней, что-то многовато для двух недель. Значит, это для того типа. Он, он, ему, его. Конечно же, каждый раз новые простыни. Все-таки как можно, делать все это в его доме, на простынях, подаренных Мамулей, на Мамулином свадебном подарке! А Мамуля, кстати, будет довольна. Как же хорошо он повесил этот провод. Нынешний крепеж на винтах гораздо лучше, чем прежний, на крючках.

Он чиркнул спичкой, положил ее на стол, вновь взял, заметив, что она вот-вот погаснет, повернул, попробовал оживить огонь. Победа, у него получилось! Да нет, эта удача со спичкой всего лишь насмешка судьбы, еще одна обманутая надежда.

— Начиная с настоящего момента — полное равнодушие.

Он открыл дверь буфета, поглядел на полку с вареньями. Нужно заскочить к этим дамам. Ко всем этим светским дамам. Все превосходно, отнесемся с юмором. Персиковое? Нет, слишком сладкое. Сливовое — слишком заурядное, недостойное ранга «А». Вишневое? Да, отлично, кисленькое. Вишни приняты единогласно. Сейчас я съем вас, мои маленькие. Вот так и надо, не слишком серьезно ко всему относиться, быть сильным в своем несчастье. Он топнул ногой, чтобы стать сильным, промычал арию тореадора из оперы «Кармен», вилкой залез в банку с вареньем, чтобы попадались только вишни, а не сироп. Хочет быть счастливой? Ну и что, он тоже, и шла бы она куда подальше.

— Вот видишь, я ем варенье.

Он оттолкнул банку, схватил коробку со спичками, разорвал обертку. Удобно для сельской местности, совершенно герметичная упаковка. Хотя бы это ему остается, это надежно, не предаст. Двадцать франков за баранью рульку без косточки, это чересчур, совсем человек зарвался. Он поставил два восклицательных знака на счете мясника, положил огрызок карандаша в карман. Вкусная рулька, нежная, может, только слегка жирноватая. Он, он, ему, его. Правильно он сделал, что спровадил Мариэтту, когда она позвонила в дверь. Эта старуха наверняка сообщница.

— Одеться и пойти на улицу.

Прогулка, затем ужин в городе. «Тореадор, смелее в бой». Да, пойти на улицу. Надеть новый костюм, голубой галстук. Завязывая ему галстук, она потом всегда слегка похлопывала его по щеке. Вчера вечером она ждала другого. А он-то, осел, читал ей свою рукопись! Это для другого ремонт и новый ковер. Ковер, который стоит три тысячи франков как минимум. Такие траты на всякую ерунду. Он вот почти никогда не видел ее обнаженной, и если вдруг так случалось, она тут же прикрывалась, говорила, что стесняется. А с тем, другим, ее это не стесняло. Вся нагая, она касалась его в одном месте и вовсе не испытывала от этого отвращения.

— Шлюха она, вот кто.

Э, нет, она не шлюха, она порядочная женщина. Это-то и есть самое ужасное, порядочная женщина, которая соглашается делать всякие гадости с мужчиной. Может, поехать на вокзал на такси, узнать, куда направляется девятичасовой поезд? Может, она сжалится над ним, когда увидит, как он помогает загрузить их багаж в вагон? Он ничего ей не скажет, он будет глядеть на нее блестящими от слез глазами, такими выразительными, и, может быть, она выйдет из вагона. Он прошептал: «Адриан, дорогой мой, я не уезжаю, я остаюсь с тобой».

Нет, она не вернется. Тот, другой, знает свое дело. Это же любовник, она, наверное, ревнует его. Он-то сам с ней всегда честен. Он по-настоящему к ней привязан, заботится о ней. За это она его и наказала. Да, его привязанность — это привязанность рогоносца, его заботы — заботы рогоносца. Он поковырял нос перед зеркальцем Мариэттты, выскреб содержимое, внимательно изучил свой урожай, скатал из него колбаску и выкинул. Какое это теперь может иметь значение? И вообще, в качестве рогоносца он имеет право. Надо пойти наверх, переодеть мокрые штаны, а то холодно. Наверное, они едут во Флоренцию, может быть, даже в тот же самый отель возле Арно, где прошло свадебное путешествие. Может, они в той же самой комнате, и она позволяет ему трогать себя и трогает его без всякого отвращения. Он удивленно поднял брови. Ведь он всегда ей так доверял. Зачем писать ему оттуда? Чтобы рассказать, сколько раз они успели заняться своими гадостями с момента приезда? Его плащ ее растрогал, видите ли, а он сам хоть сдохни, ей наплевать. Хватит, хватит.