Альбер Коэн - Любовь властелина

Добрый вечер, дорогая, как поживаешь? Рада меня видеть?

Кошмар, уже девять минут девятого! Она резко встала, намылилась, быстро считая про себя. На цифре «пятьдесят шесть» она резко упала в горячую воду, взметнувшуюся фонтаном брызг. Она закрыла глаза, чтобы не видеть катастрофы. Наконец решившись, она осторожно повернула голову к платью, лежавшему на табурете, открыла один глаз. Платье-парусник все пропиталось мыльной водой! Бедное платье — парусник обесчещено! Погибла, она погибла! Бог мой, проще простого было не падать в эту ванну, потерять лишние три секунды и улечься туда тихонько, цивилизованным образом. Ох, хоть бы чудо, хоть бы повернуть вспять ход времени, вернуться на минуту назад и тихо-тихо опуститься в воду!

— Мерзкая вода!

Она попробовала рыдать, пиная мерзкую воду ногой. Что теперь делать? Быстро выстирать платье, прополоскать и высушить? Безумие! Нужно его сушить не менее трех часов, прежде чем погладить! Нет, еще не все потеряно, есть ведь и другие платья от Волькмаара. Она вышла из ванной, мокрая, но полная решимости сражаться за свою любовь.

В своей комнате, голая, с влажными волосами, она достала платья и пиджаки, а коробки выбросила в окно, чтоб не мешали. Жаль, теперь не погуляешь с ним в саду из-за этих коробок. Ох, здесь больше нет зеркала! Нужно померить все в ванной, она может залезть на табурет и видеть себя во весь рост. Она побежала туда, нагруженная кучей одежды.

С пиджаками возиться бессмысленно, они все равно испорчены. Алле-оп! Она бросила их один за другим в ванну, они пропитались водой и медленно опустились на дно. Каждый раз залезая на табурет и слезая с него, она померила все платья. Белое платье из крепа было слишком просторным, она сто раз говорила этому идиоту. Алле-оп! Якобы спортивное с деревянными пуговицами можно даже не мерить, все было понятно на последней примерке, вот какая она трусиха. Она струсила у портного точно так же, как в мэрии, когда тот тип спросил, согласна ли она взять такого-то в мужья. Муж насмарку, платья насмарку! Это — гораздо короче, чем надо, гадость какая, и дурацкая ткань, жесткая, неприятная, тяжелая, она будет в нем потеть. Алле-оп! А теперь черное бархатное, последняя надежда. Ужас! Длинный бессмысленный мешок, и к тому же декольте открывается, даже когда она стоит прямо. Если декольте приоткрывается, когда наклоняешься, это нормально, но когда оно зияет, даже если стоишь! Мерзостный Волькмаар! Ох, хорошо бы отрезать ему нос по кусочкам, и с каждым кусочком показывать ему его платья! Алле-оп! Она посмотрела, как оно тонет в компании с остальными. Дело сделано. Боже мой, восемь двадцать пять!

— Спокойно. Посмотрим, что есть из старья.

Вернувшись в свою комнату, она достала из шкафа белое платье, которое надевала в «Ритце». Не годится, несвежее и мятое. Боже мой, у нее были недели, чтобы его постирать и погладить! Мерзавка Мариэтта должна была об этом подумать. Что делать, придется надеть белую полотняную юбку и матросскую маечку. Нет, жалкий вид. Столько заказано платьев, столько продано ценных бумаг — и все затем, чтобы в девять вечера надеть утренний наряд. Она вернулась к шкафу, сдвинула вешалки с одеждой. Спокойно, спокойно. А, вот это, зеленое, старое, но верное.

Очередной раз примчавшись в ванную, она забралась на табурет, приложила платье к нагому телу, придирчиво осмотрела себя в зеркале. Нет, она в этом платье кажется мертвенно бледной, настоящий лимон. Вне себя от горя, она даже не подумала убить виноватое чудовище, унесла его с собой в комнату, подошла к столику и повернула лицом к стене фотографию Солаля, чтоб не видеть его больше, закурила сигарету и тут же потушила ее. Заметив веревку от волькмааровской коробки, она схватила ее, затеребила, попыталась порвать, нервно скомкала. Половина девятого. Погибла, она погибла, ей нечего надеть, и сейчас, когда он позвонит, она не сможет ему открыть, и он уйдет. Она потянула за веревку, готовая уже на ней повеситься. Погибла, погибла, погибла, причитала она, чтобы как-то унять или заглушить свое горе, убаюкать его. Подобрав зеленое платье, вцепилась в него зубами, потянула за ткань, та с треском порвалась.

— Это, конечно, тебе очень помогло, идиотка, кретинка, подлая девка, — прошипела она, ненавидя себя.

Она бросила платье, пнула его ногой, вновь схватила веревку и стала ее теребить, сопровождая свою мрачную забаву невнятными выкриками, стараясь этим заглушить ужас и горе. Затем погрозила небу кулаком — оно виновато во всех несчастьях, после чего растянулась на кровати. Погибла, она погибла, ей нечего надеть.