Альбер Коэн - Любовь властелина

Теперь другую ногу дорогая. Да, она добрая, нежная, но скучная и бездарная. О, его Ариадна, всегда такая веселая, неожиданная, немного сумасшедшая. Как она вчера сказала о курах: надутые, подозрительные сплетницы, мечтающие о пожизненной ренте. А ее описание раненого лягушонка, которого она выхаживала в подвале. Он припомнил все, что она сказала об этом лягушонке: его прекрасные, филигранные, золотистые глаза, его славный взгляд, робкий и доверчивый, каким он был благодарным, когда она с ним разговоривала, каким милым, когда ел, помогая себе пальчиками. И потом она заговорила с ним о пении лягушек и сказала, что это песнь, проникнутая подлинной тоской, что это крик души. А когда она заметила воробья, усевшегося на громоотвод виллы и чирикающего во все горло, она сказала, что он созывал своих друзей, сообщая им, что этот громоотвод удобный, как диван. А какие жаркие ее поцелуи. А эта чтица, чуть он ее из жалости коснется, сразу глаза Мадонны. К тому же он узнал, что она ходила в институт красоты на какую-то чистку лица. Что это еще может быть за чистка? Это, наверное, когда выдавливают таких маленьких червячков из каждой поры. О, Ариадна, ее чистые щеки, о, изгиб ее губ, и никакой помады, не то что у этой, которая терзает его ноги руками с накрашенными ногтями, эти ногти — как когти, как окровавленные когти. О, Ариадна, как по-детски она расцветает, когда он восхваляет ее красоту, она сразу строго складывает губы, будто ее собираются фотографировать. А в тот день, когда она приготовила щавелевый суп, как ей нравилось кормить его. И недавно после обеда, когда он прискакал на лошади, она была так обрадована этим неожиданным визитом, так счастлива, она бежала навстречу ему с такой невероятно сияющей улыбкой, что это выглядело даже комично, такая эта улыбка была широкая и радостная, что он рассмеялся, улыбка ребенка или неуклюжего гения, который не умеет держать себя в руках и сохранять достойный вид. Когда уже она перестанет терзать его стопы?

Я продолжу чтение? Да, дорогая. А массаж? Да, дорогая. А когда она опять начнет двигаться вверх, есть несколько способов ускользнуть. Лучший из них — симулировать печеночный приступ. Как она тогда оживлялась, расцветала от возможности услужить ему, как спешила принести чудовищно горячие компрессы, которые она каждые пять минут меняла, и вновь со всех ног неслась из ванной. И как она была горда, когда, не в силах больше терпеть жар на покрасневшей от ожога коже, он сообщал, что все прошло. В общем-то, единственное счастье, которое он мог дать ей — убедить ее, что она нужна ему. Значит, нужно разыгрывать больного каждый раз, как он к ней приходит. Таким образом, у нее есть чем заняться, а ему не грозит никакая опасность. В следующий раз, для разнообразия, пусть у него вступит в плечо: проверим, как действует ревматизм. Он уже представлял, как она мчится к врачу и возвращается с баночками мазей и притираний. Ох, если бы можно было поцеловать ее без всяких опасений в щеку и рассказать ей об Ариадне, во всем признаться, разделить с ней Ариадну. Но, увы, право собственности она хотела бы оставить себе. Все, хватит. Его ногами достаточно попользовались.

Не надо больше массировать? — спросила она, поскольку он отнял ногу. Нет, дорогая. Вы должны поспать, уже очень поздно. Чтобы вы хорошо отдохнули, я оставлю вам всю кровать целиком, а сама лягу в маленькой спальне. Он знал, последние слова сказаны в надежде, что он попросит ее остаться, спать вместе с ним. Невозможно. Больше никогда. Но если он согласится, чтобы она ушла и спала одна, она затоскует, и с утра у нее будут опухшие веки. Значит, надо уйти. Но куда? поехать к подружке Эдме и рассказать ей об Ариадне? Нет, будет слишком жестоко рассказывать о прекрасной любви бедной карлице, к тому же работающей в Армии спасения. Что поделать, бедному, несчастному Солалю придется возвращаться в «Ритц» одному. Он ей скажет, что у него срочная работа для сэра Джона, и, кстати, такси ждет. Одевшись, он поцеловал ее в щеку. Почувствовав, что она ждет совсем другого поцелуя, он, чтобы спасти положение, изобразил приступ кашля и ретировался, надвинув шляпу, терзаясь чувством вины.

В такси он вновь вспомнил тонкие морщинки в уголках глаз. Да, она несомненно поблекла, а какой прекрасной она была в начале их романа. Возраст карает нещадно, и к тому же она ведет такую уединенную жизнь в Понт-Сеарде, обрекая себя блекнуть в ожидании, день за днем, каждый вечер. Теперь она уже старуха. Все, он уедет с ней куда глаза глядят, прямо сейчас, этой ночью. Да, он откажется от Ариадны. Да, всю жизнь с Изольдой. Он постучал, попросил водителя повернуть назад, в Понт-Сеард. О, как она будет счастлива, его Изольда!