Альбер Коэн - Любовь властелина

Вдруг, совершенно без всякого повода, роясь в шкафу, она говорила: ну что, старик, как дела? Заметив, что обращается к нему, она прикрывала ладонью кощунственный рот, отчасти шокированная, но отчасти и гордая своей дерзостью.

Она внезапно прекращала работу и решала развлечься, садилась за письменный стол, двадцать или тридцать раз писала имя любимого, затем и другие имена: Лальос, Альсол, Льосал. Или еще, стоя перед зеркалом, она говорила ему, что любит его, говорила это с самыми разными интонациями, чтобы выбрать наиболее удачную и использовать ее вечером. Или еще, в черном пеньюаре и с красной лентой Почетного легиона на шее, она изображала его, чтоб быть с ним. Я люблю вас, Ариадна, говорила она низким, мужским голосом, и в зеркале целовала губы, которые он будет целовать сегодня вечером.

Она находила сигареты, которые он выкурил вчера вечером, закуривала, и как же сладостно было затягиваться этим священным окурком. Или еще хотела посмотреть, как же она выглядела вчера вечером, когда поцеловала ему руку, посмотреть, нравилась ли она ему тогда. Перед зеркалом она приникала губами к руке, склоняясь над ней, так ей было трудно себя увидеть, но она старалась изо всех сил, закатывая глаза. Или же она перед зеркалом повторяла фразы, которые говорила накануне. Храни меня, храни меня всегда, говорила она, и эти слова вдохновляли ее. А еще она приспускала пеньюар и смотрела в зеркало на свои груди, те груди, которые он будет целовать сегодня вечером.

Мои поздравления, говорила она им. Вы — моя слава и моя поддержка, говорила она. А этому типу в общем-то повезло, делала она вывод. Или же она вообще сбрасывала пеньюар, желая оценить собственную наготу. А я ничего, вполне, говорила она. Отдаете ли вы себе отчет в том, какое сокровище вам досталось, спрашивала она его, зажав нос пальцами, так что получался голос ее тети.

После обеда она надевала платье из сурового полотна, с пуговицами спереди по всей длине, и закрывала ставни. В плотном сумраке она расстегивала платье до середины и махала полами, как крыльями, воображая себя Никой Самофракийской. Дорогая, ты мне безумно нравишься, говорила она зеркалу. После него я больше всего люблю тебя.

Ее вдруг охватывали угрызения совести, к ней возвращалась благовоспитанность, она делала реверанс королю Англии, приглашала его сесть в кресло, садилась сама. Положив ногу на ногу, она обменивалась парой слов с Его Величеством, просила его запретить ужасную канадскую песню про жаворонка, которого ощипывают, зевала, любовалась своими зубами, расстегивала верх платья, доставала свою пышную грудь и ручкой писала на ней имя возлюбленного.

Став вдруг серьезной и ответственной, она покрывала лицо и шею голубой глиной, так называемой маской красоты, и сидела, окаменев, в своем служении любви, не смея ни петь, ни говорить, чтобы не треснула подсохшая корка, иногда она подпиливала при этом ногти, но никогда не пользовалась лаком, ведь лак — это так вульгарно и вообще католические штучки. Потом наступала очередь шампуня. Сегодня вечером, вечером, шептала она, взбивая пену на волосах, массируя голову, закрыв глаза.

В восемь часов вечера она принимала последнюю за день ванну, она старалась оттянуть этот момент, чтобы предстать перед ним чудом чистоты и безупречности. В ванной она развлекалась тем, что вынимала из воды ноги, встряхивала десятью пальцами и рассказывала себе, что это ее десять детей, справа пять маленьких девочек, слева пять маленьких мальчиков, бранила их, велела сейчас же мыться и спать и прятала их в горячую воду. Затем опять наступала очередь рассказов о себе самой и о том, что через час он будет здесь, такой высокий, с такими глазами, и будет смотреть на нее, и она будет смотреть на него, и он ей улыбнется. О, как было интересно жить!

Я еще посижу в ванне, но не больше пяти минут, слышишь, да, конечно, пять минут, обещаю, и потом быстро одеваться, он сейчас наверняка бреется, вот так, и хватит, тебе и так хорошо, не порежься, поспеши скорей сюда, алле-оп, иди ко мне в ванну, тут достаточно места, а если недостаточно, все равно влезем, я знаю один фокус.

Выйдя из ванной, по-прежнему обнаженная, она бежала звонить ему, чтобы он пришел вовремя. Любимый, так ужасно, когда вы опаздываете, я начинаю бояться какого-нибудь несчастного случая, и потом, у меня портится лицо, когда я долго жду. Пожалуйста, любимый, улыбалась она ему, и опускала трубку на рычаг, и бежала последний раз чистить зубы. Вне себя от нетерпения, не прополоскав как следует рот и вся измазавшись зубной пастой, она опять пела, дирижируя себе зубной щеткой, пасхальный гимн о том, что грядет божественный Царь.