Мартин Эмис - Записки о Рейчел

Рейчел пожала плечами и повернулась в мою сторону.

Вообще-то я не собирался ехать.

— Сможешь? — спросил я.

— Ну, Мамочка, наверное…

— Глупости, — сказал отец. — Я сам ей сегодня позвоню. Чарльз, ты уже начал заниматься в школе?

— Да. Две недели назад.

— Молодец.

Я повел Рейчел на французский фильм — «Разрыв». Это был способ дать ей понять, хотя бы косвенно, сколь неотразим я буду в постели.

Я понял, что действительно есть множество веских причин ненавидеть французское кино: создается впечатление, будто режиссер считает, что чем вульгарнее и беспорядочнее фильм, тем он жизненнее и, таким образом, лучше; а чего стоит привычка впадать в конкретику всякий раз, когда намеки становятся слишком двусмысленными. Мой критичный ум подсказывал мне, что англо-американская традиция связного повествования имеет явные преимущества. И все же мне милее были хрупкие и глубоко личные условности французского — и иногда итальянского — кинематографа: более серьезное отношение к человеческим переживаниям, ревностное внимание к мельчайшим деталям и отдельно взятому моменту.

Именно об этом я и рассказывал Рейчел, да, так ей и сказал, когда мы после фильма не спеша шли по улице. Она согласилась.

В какой-то момент Рейчел взяла меня за руку. (Успокойся, сказал я себе, это тебя ни к чему не обязывает; но ты ей нравишься). Она сказала:

— Что произошло, когда ты позвал своего отца и тот вышел из комнаты?

— Ничего особенного.

— Ты, вообще-то, с ним ладишь? Ты выглядел, ну не знаю, ужасно напряженным, что ли.

Мне польстило ее внимание. Я сказал:

— Смешно. Я и правда ненавижу его, но это не похоже на ненависть. Даже дома. Например, я могу сидеть на кухне и читать, а он пройдет мимо, и я взгляну на него и подумаю: ага, вот он, я его ненавижу, — и, довольный, вернусь к своей книге. Я не знаю, что все это значит.

Рейчел сказала, — только не упадите, — что давно «отказалась» от ненависти к своему отцу. Она больше ничего не объяснила.

Благодаря вероломству девушки, которая отвечала в кинотеатре на телефонные звонки, мы пришли туда как раз вовремя, чтобы захватить последние час с четвертью фильма, который демонстрировался перед основным сеансом. Он назывался «Нудистский рай».

Фильм был жутковатым. Подразумевалось, что это документальная съемка в реальном нудистском лагере. Рассказчик сыпал фактами и цифрами и брал интервью у его обитателей. Камера исследовала территорию и осматривала сооружения. Тусклые цвета, малобюджетный непрофессионализм; качество было просто кошмарным: я не мог понять, то ли сам схожу с ума, то ли все остальные уже спятили; я постоянно озирался, надеясь, что в зрительном зале возникнет наконец стихийный протест. Но хуже всего было то, что создатели фильма смогли позволить себе снимать только актеров и актрис среднего и пожилого возраста.

Я передернулся, когда камера неожиданно показала целый парад старческий гениталий. Хуи были как самокрутки, яйца — как сушеные сливы. Эти места у женщин не сильно отличались от мужских, насколько я мог судить. Впалые ягодицы и сдутые груди можно было увидеть повсюду: у бассейна, вокруг костра (эта сцена сопровождалась песней группы Deep River Boys, под которую нудисты безуспешно пытались синхронно открывать рты), в хижинах, в столовой и так далее.

Я начал всерьез беспокоиться за Рейчел (ведь она была такой аристократичной), когда камера на целых полминуты задержалась на обнаженном теле семилетней девочки. Она отважно запрокинулась назад, чтобы показать: 1) что девочки в нудистском лагере здоровы и могут вставать на мостик; 2) свою промежность, с целью удовлетворить самые глубоко запрятанные склонности некоторых любителей кино. Один из них — бесформенная куча в макинтоше — сидел неподалеку от меня в окружении свободных стульев. Он сидел совершенно неподвижно, как поганка, и даже не дрочил.

Пришло время что-нибудь сказать. Когда закончилась прелестная сцена, в которой мы на протяжении трех минут наблюдали парочку с опасными избытками веса, прыгающую вверх-вниз на батуте, я повернулся к Рейчел и смиренным тоном произнес:

— Полный кинец.

Рейчел начала смеяться, и довольно громко — сгорбившись, прикрывая лицо ладонью.

— Обожаю такие фильмы, — шепнула она. — Сколько еще это продлится? Мы много пропустили?

— Нет, — сказал я, чмокнув ее в губы. — Еще долго.

Я вглядывался в ее профиль. Боже, как она мне нравилась! Это был новый поворот наших отношений. А что же тогда происходило до сих пор? До сих пор это не было похоже на влюбленность, еще меньше на страсть: скорее, нечто вроде суровой неизбежности каждодневной рутины.