Элиа Казан - Сделка

Я рванул воротник рубашки. Две пуговицы звякнули о пол. Он расхохотался. Я плеснул себе холодной воды в лицо — не хватало еще начать драку в сортире госпиталя! Разве мало неприятностей!

— Вы не сын старика из 612-й? — спросил он. — А я — доктор Левин. Смотрю за вашим отцом.

О Боже, подумал я, ведь это паранойя! Ведь я же помню, сколько раз отец упоминал имя доктора Левина. Я вытер руку о свою рубашку и протянул ее ему. Он тоже вытер руки о мою рубашку, и мы пожали руки.

— Ну как он? — спросил я.

— С ним все кончено. Иными словами, с ним все в порядке.

— Не нахожу юмора…

— Это значит, что доктора будут капать вам на мозги, начнут пичкать его наркотиками и в конце концов вручат вам солидный счет. Но болезнь не отступит.

— Что же мне делать?

— Постарайтесь выполнить его желания. Но чуда не произойдет. Вы не хотите занять у меня чистую рубашку?

Его рубашка была узковата, но выглядела поприличней моей. А его бритва была безупречно остра. Пока я приводил себя в порядок, он рассказывал:

— Он награждает вашу матушку нелестными эпитетами. Повторять их не буду, потому что она — славная, милая женщина. Но ваш отец — тоже хороший человек. Просто иногда жизнь заканчивается таким образом. Видите ли, все дурные мысли и подозрения, дремлющие подспудно в нашей голове и ежедневно подавляемые, у него вырвались наружу. Бедняга! Так уж получилось, и теперь ясно, что с этими мыслями он жил всю жизнь. Теперь у него не осталось времени на ложь. И в принципе, сейчас он честен как никогда!

Я закончил с бритьем.

— …Все. Улучшить более нельзя. Сегодня я не в форме.

— Иногда этим все и кончается, — ответил доктор Левин загадочно.

— Можно я спрошу кое-что просто так, для себя? Я иду по стопам отца?

— Вы?

Казалось, он удивлен. Левин прищурился.

— Я начинаю замечать, — сказал я, — что люди говорят обо мне, шепчутся, знаете, будто оберегают меня от чего-то или от меня что-то. Я стал очень подозрителен. К примеру, увидев вас, я решил, что вы насмехаетесь надо мной, и чуть было не полез с кулаками. Что вы об этом думаете?

— А кто я такой, чтобы делать выводы? — вопросил Левин. — Кроме того, сказать, что вы абсолютно неправы, нельзя. Все мы кричим о паранойе, но нельзя забывать, что люди еще и строят козни друг другу. Человеческое сознание едва ли терпит все, что выделяется. Тюрьмы и больницы забиты под завязку психами, но некоторые, как знать, может, в чем-то и правы.

— Да…

— Мне кажется, это одна из самых приятных штук в жизни. Как тонка грань…

— Между чем и чем?

— Между фактом и фантазией, здравым смыслом и сумасшествием. Территория между ними так узка!

В «Везувио» мы добрались к трем часам. Глория села, и ее тут же понесло:

— Знаю, что вы все думаете, как я несносна. Но настало время глядеть правде в лицо. А вы почему-то избегаете этого! Поэтому я взяла на себя смелость стать главным возмутителем спокойствия, и не думайте, что мне эта роль нравится больше, чем я вам нравлюсь в ней.

— Я так же озабочен судьбой мамы, как и все вы, — сказал я и взял меню.

— Этих блюд нет, — сказал официант, взяв у меня меню и начав вычеркивать названия.

Флоренс подступила ко мне с другого конца, как всегда стараясь обойти острые углы.

— Вчера, когда я так и не нашла тебя, я позвонила Глории, и она приехала в центр. Мы поужинали в ресторане и сходили в театр.

Глория поняла намек и сбавила обороты.

— Мы смотрели пьесу Артура Миллера, — сказала она и поглядела на Флоренс.

Флоренс продолжила:

— «Случай в Виши». Чудесная пьеса.

— Я так же озабочен судьбой мамы, как и все вы, — повторил я.

Глория подняла голос:

— Я не ищу виноватого, я хочу ответственности.

— Это строчка из пьесы, — сказала Флоренс.

Мистер Миллер стал подозрителен.

— Я не чувствую за собой вины, — высказался я.

— А надо бы! — сказала Глория.

— Подожди, Глория! — произнесла Флоренс. — Давай сначала закажем обед.

Флоренс — единственный человек в мире, которого Глория побаивается.

Официант вернул меню. Почти все блюда были вычеркнуты.

— Для обеда — поздно, для ужина рано! — сказал он.

— У вас есть соус из моллюсков? — спросила Флоренс.

— Сотня бидонов, — сказал официант.

— Хорошо, — рассмеялась Флоренс. — Не надо только таких романтических преувеличений.

Она повернулась к маме.

— Мама, — сказала она, — вы не хотите спагетти с этим белым соусом?

— Хоть что-нибудь, — сказала мама.

Флоренс и официант продолжили бестолковую тему белого и красного соусов. Но я не слышал их, потому что Глория зашипела мне в ухо: