Марк А. Радклифф - Ангел Габриеля

— Что она натворила? — прошептала Джули.

— Ш-ш-ш, — предостерегающе поднес палец к губам Клемитиус, а потом спросил шепотом: — Ну разве у Петра не изумительно получается?

— Что получается? И вообще, что происходит? — спросил Габриель.

— Она изгоняется за то, что нарушила правила, — произнес Клемитиус, глядя во все глаза на Петра. Затем он слегка приподнялся на носках и начал потихоньку раскачиваться взад и вперед.

— Тебе есть что сказать? — спросил Петр.

Эстель отрицательно мотнула головой, продолжая смотреть в глаза Петру. Словно упорствуя и настаивая на своем. Однако потом она, кажется, передумала.

— Да, есть, — сказала она еле слышно.

Петр нежно положил руки ей на плечи и стал ждать.

— То, что я сделала, — проговорила она нерешительно, — я сделала во имя любви.

Клемитиус проворчал что-то осуждающее; несколько других ангелов зашушукались. Петр лишь посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

— Но не во имя любви к Богу.

Эстель как-то поникла, ссутулилась, но Петр еще пару секунд не отпускал ее, а потом кивнул и убрал руки. Когда он это сделал, она побледнела. Все краски, как ее собственные, так и подаренные лучами вечно сентябрьского солнца, казалось, сошли с ее лица. Она медленно отвернулась от Петра и обратилась к спокойной темной глади озера, на берегу которого стояли здания их поселения, и пошла к воде. Все смотрели на нее, не отрывая глаз.

— Она еще может оправдаться? — спросила Джули.

— О нет, с ней все уже решено, — сказал Клемитиус.

— Что в этом озере? — спросил Габриель.

— Готов спорить, что крокодилы, — предположил Кевин. Члены их группы, все как один, повернулись в его сторону. Он пожал плечами. — Ну, если бы это было мое озеро, то в нем плавали бы крокодилы.

— Нет там крокодилов, — раздраженно отозвался Клемитиус.

Изгнанная женщина-ангел дошла до озера и, повернувшись вполоборота, подняла руку, словно собираясь помахать на прощание, но затем передумала и уронила руку. Она помедлила еще миг, после чего шагнула в черную воду. Она шла, не останавливаясь и все глубже погружаясь в озеро; тем временем небо потемнело, задул ветерок и поднял легкую рябь. Вскоре вода уже доходила ей до плеч. Тут она снова оглянулась. Ее лицо стало совсем белым.

Христофор шевельнул рукой, чтобы махнуть на прощание, но движение это осталось незаконченным, и он снова прижал руку к боку. Все это время он пристально вглядывался в ее лицо, надеясь увидеть на нем умиротворение, и ему казалось, что он видит. Еще несколько шагов, и она скрылась под водой. Ветер тотчас прекратился, тучи развеялись, озерная гладь снова стала зеркальной.

Над поляной висела тишина. Петр неподвижно стоял в центре, его плечи поникли. Кажется, он даже вздохнул. Затем он развернулся, медленно пошел обратно тем же путем, которым пришел, и скрылся в здании. Мгновение спустя ангелы начали уводить свои группы. Джули повернулась к Христофору:

— Что она сделала?

— Не знаю, — ответил Христофор.

— Но вы должны знать.

— Она послала по электронной почте письмо, — произнес Клемитиус, не глядя ни на кого конкретно.

— Что?

— Она была ангелом-хранителем, как и Христофор в нашей группе, и начала слишком сильно переживать за своих пациентов. Очень непрофессионально.

— Кому она послала письмо?

— Дочери одной женщины из ее группы. Девочка была в полном отчаянии оттого, что потеряла мать. Прямо-таки обезумела от горя. Эстель чувствовала, что она на грани самоубийства. И стала затрачивать больше сил, оберегая это дитя, чем…

— Дитя? — переспросила Ивонна.

— Да, ей, кажется, лет четырнадцать, и они с матерью были очень близки, но я думаю, с девочкой ничего бы не случилось. Я хочу сказать, что если уж не мы станем верить и надеяться, то кто же тогда? Ведь так? — И он улыбнулся этой своей шутке.

— И о чем говорилось в письме?

— Там говорилось: «Успокойся, Диди, и знай, что я тебя люблю, сделай так, чтобы я могла гордиться тобой». А только мать называла ее Диди. Чудовищная безответственность.

— Откуда ты обо всем этом знаешь? — спросил Христофор.

Клемитиус улыбнулся:

— Петр со мною советовался.

— И за это ее изгнали?

— О да, не наше дело вмешиваться или начинать кого-то жалеть, мы не должны сопереживать. И, как бы то ни было, — тут он перешел с тона осуждающего на тон пренебрежительно-высокомерный, — она сама не проявила ни сожаления, ни раскаяния. Так что ей оставалось только уйти. — Сказав это, он отвернулся и напоследок сказал: — Желаю получить удовольствие от вашего ужина. Встретимся завтра. Нам еще придется немало поработать.