Ирина Мамаева - Ленкина свадьба

— Я так зверей диких боюсь: медведей, кабанов, волков… — наконец, смогла вымолвить Ленка.

— Боишься? — удивился Аркаша, — а сама так запросто в лес на ночь глядя уходишь.

— Ну, я как-то задумалась…

Аркаша присел на дерево рядом. Он ждал, что Ленка спросит, зачем он пошел за ней, и заранее волновался. Но Ленка думала о своем. Тогда он заговорил первый.

— Не знаешь, с чего Любка-то пробовала покончить жизнь самоубийством?

— Любка? Самоубийством? — тупо повторила Ленка: смысл этих слов не совсем дошел до нее.

— Зашибись — не знаешь? Она же взяла выходные и уехала в Юккогубу, к родственникам. Те ушли вечером в гости, а она выпила упаковку аспирина и вызвала “скорую”: я, говорит, отравилась.

— И умерла?!

— Да нет, с чего там умирать? Приехала фельдшер, прочистила ей желудок, по башке настучала и уехала. Нашла чем травиться — аспирином! Наблевалась только всласть…

— А чего это она — травиться?.. Так она где сейчас?

— Приехала, говорят, только из Юккогубы. Никто ничего и не понял, что она умереть-то хотела…

— А ты откуда знаешь?

Аркаша растерялся.

— Я это… Мне Ломчик сказал… То есть Анька-мелкая в Юккогубе была, а фельдшер — ейна тетка, сестра Надьки. Анька бегала к Любке, и та ей сказала, что она из-за Ломчика отравиться хотела…

— Из-за Ломчика? А что он ей сделал плохого?

— Елки-палки! Я ж тебя и спрашиваю!

— Не знаю… — у Ленки голова шла кругом: Любка травилась из-за Ломчика! Мир сошел с ума.

Они долго молчали. Медленно садилось солнце. Окуналось в озеро с барашками, как блюдце в тазик с “Фери”.

— Скажи, Аркаша, вот ты стихи о любви пишешь — ты знаешь, что такое

любовь? — начала Ленка.

— Любовь бывает разной, — сказал он, не зная, что ответить.

— …Ну да… Бывает любовь к богу. Это я понимаю. Ну, как бы чувствую. Бог — он большой и добрый. И я его люблю за то, что он дал мне родиться в этом мире, а еще потому, что он сделал мир именно таким, какой он есть. Вот таким… красивым… — Ленка провела рукой в воздухе, показывая на все, что их окружало: лес, озеро,

небо. — А еще бывает любовь к людям. К людям вообще. Ко всем. Вот они все, с одной стороны, такие же, как я, так же дышат, ходят, о чем-то своем думают. Им бывает радостно, а бывает больно. А с другой стороны, ведь они совсем другие. Все такие разные. И у каждого — своя правда, какая-то своя истина. Да? — но Аркаша не столько слушал ее, сколько смотрел. На всякий случай он кивнул. — Во-от… И я их люблю. Всех-всех. Я даже иногда об американцах думаю или о бразильцах, когда смотрю с бабушкой сериалы, я и их люблю. Мне только одно непонятно, как это так получается, что вдруг из всех, — Ленка сделала рукой тот же жест в воздухе, как будто вокруг стояли люди, — из всех выбираешь одного и любишь его больше всех? За что? Почему-то кажется, что он — особенный.

— Значит, он — особенный, — сказал Аркаша, уловив последние слова.

— Но как же, ведь тогда про всех остальных забываешь? — и Ленка вопросительно посмотрела на Аркашу, а потом совсем испуганно добавила, — и про бога забываешь?

— Почему ж про бога забываешь? Бог — это совсем другое.

— Но любовь-то одна!

— Бог тут совсем ни при чем. Венчают же в церкви — значит, бог за любовь мужчины и женщины, а не против.

— Правда? — удивилась Ленка и немного успокоилась. — Хорошо… Но с богом все яснее: я его люблю, он меня любит… Или, знаешь, когда кого-то одного выбираешь любить, надо просто бога не забывать. А то ведь у нас как? Влюбились, как им кажется, а бога и забыли…. А бог важнее.

Она неожиданно замолчала. А потом попросила:

— Аркаша, прочитай, пожалуйста, мне еще стихи свои, а? Они мне так понравились…

— Да? Правда? Хорошо, конечно… вот, — Аркаша засуетился, вытащил из-за пазухи серенькую книжечку, откашлялся, — правда, прочитать? — Ленка кивнула, и он начал:

Послушай, эту открыв страницу,

Ты не подумай, что это бредни,

Просто ночью опять не спится.

И каждый день, как последний.

Даже у несчастного человека,

Есть счастливые минуты,

Их ждешь три века,

А они уходят почему-то.

Все рассеялось, как хочешь — так живи,

И, кажется — не сделать ни шагу,

Нет ни веры, ни надежды, ни любви,

А только лучшая подруга — бумага.

— Вот только ритм как-то сбивается, — Аркаша начал оправдываться, — но ты знаешь, оно написалось сразу, как будто кто-то мне продиктовал, вот так и написалось…

— Это очень хорошее стихотворение, — честно сказала Ленка, — только очень грустное.