Ирина Мамаева - Ленкина свадьба

— А подальше отойти не судьба была? Что за привычка — справлять нужду тут же, рядом?

— Не ворчи, Любка, — Ломчик снова вытащил бумажку, но стоял в нерешительности. Закурил.

— Читай, Вася, читай, — снова встряла Ленка.

— Ну хорошо. Так и быть. Читаю:

Я иду по дороге сырой,

Что-то не видно Любашки больной.

— Ой, Ломов-то форсит, речь говорит! — по дороге на велосипеде ехала Анька-мелкая, — встал осередь деревни и нюгайдает1!

1 Нюгайдает — гнусавит.

Ломов рассердился:

— Едешь мимо — и едь! Ты сначала ездить научись! Ты ваще, как едешь? Ты в какую сторону педали крутишь? — и успокоился только когда Анька-мелкая, запутавшись в ногах и педалях, съехала в канаву.

Ломов снова принял нужную позу:

— Весь момент испортила. Так, сначала:

Я иду по дороге сырой,

Что-то не видно Любашки больной.

Ленка бежит и кричит во дворе:

— Я ее вижу — лежит вдалеке!

Бросились мы по дороге сырой

К нашей Любашке больной-пребольной.

Вот, запыхавшись, склонились над ней:

— Пока еще дышит, давай-ка скорей!

Любка встает, негодяйка такая,

И говорит: Щас как дам нагоняя!

Массажкой Елене по лбу настучала

И мне для прикола…

— Ну, тут, правда, не совсем литературное слово… хм-хм… накатала, одним словом… — Ломчик даже покраснел, то ли от усердия, то ли от стеснения, — ну, как тебе?

— Почему это я — больная? — подозрительно спросила Любка.

— Ну, блин… понимаешь… я это… хотел сказать, что ты — особенная… То есть стихи, ведь они сами как-то получаются. Я вроде и не это хотел сказать… Сто процентов — не это!

А че ты хотел сказать?

— Ну, я не знаю, — Ломчик уже начинал сердиться.

— А, по-моему, хорошие стихи, — вступилась Ленка. — Стихи, наверное, это… на самом деле, сами получаются, как будто приходят откуда-то… — Ленка задумалась.

— А ты-то откудова знаешь, как стихи получаются и откудова они берутся? — недовольно спросила Любка, все еще обиженная на то, что ее назвали “больной”. — Да еще я и “негодяйка такая”!

— Ну, я не знаю, почему так сказалось! — Ломов обиженно убрал бумажку со стихами за пазуху.

— Глядите — Аркаша! — вдруг заметила Любка и не удержалась, чтобы не обратить общее внимание: по дороге шел — плелся! — в стельку пьяный Аркаша.

Ломов расплылся в улыбке и начал было по-новой вытаскивать свою бумажку, но, увидев их, Аркаша, однако, остановился и почему-то повернул обратно.

— Странно, — протянул Ломчик, — че это он? Это он ведь научил стихи писать. Я хотел ему показать…

— А мне вот никто никогда стихов не посвящал, — грустно сказала Ленка, и Любка сразу воспрянула духом.

— Спасибо за стихи… — и она кокетливо начала чертить на песке туфелькой.

— Хочешь прокатиться? — обрадовался Ломчик.

— Была нужда на твоем драндулете кататься, — поломалась для приличия Любка, но приглашение приняла.

— Э-эх, Ленка, не будь у меня Любки, ей-богу, катал бы одну тебя, — крикнул Ломчик на прощанье, и они укатили.

Ленка осталась стоять одна на дороге и неожиданно почувствовала себя такой одинокой. Одинокой-одинокой, не только одиноко стоящей посреди дороги, а одинокой вообще, во всей деревне, в мире или даже во Вселенной. Как в детстве, когда она с родителями ездила в Койвусельгу к родственникам. Ее положили спать вместе с тремя двоюродными сестрами и братом: они всю ночь сладко спали и улыбались во сне, а ей то подушки не хватало, то одеяла укрыться, она ужасно мерзла и чувствовала себя чужой.

Ленка и взаправду поежилась.

…Господи, ну как же так, ну, пожалуйста!..

Кто-то еще проскочил мимо нее на мотоцикле, но вдруг резко затормозил и заглушил мотор.

— Ленка!

Ленка не поверила своим ушам и оглянулась: на мотоцикле, обернувшись, сидел Юрка и смотрел на нее.

— Хочешь прокатиться?

— Хочу, — но пошевелиться не смогла.

— Садись.

Ленка на негнущихся ногах подошла к нему, неловко взгромоздилась на мотоцикл. Юрка лихо газанул, рванул с места, и Ленка в ужасе, забыв про стеснение, вцепилась в него, даже как будто обняла.

И все полетело куда-то. Земля под колесами. Деревья. Дома отщелкивались назад как бусины четок: раз-два-три… Потом поля, черный лающий румзинский кобель, остановка… “Восход” шел ровно, покойно, от Юрки исходила уверенность и сила, и все они вместе летели, летели… Это было настоящее, невыдуманное счастье.

Остановились на полянке, в стороне от дороги. Юрка достал из-за пазухи бутылку, и они за что-то выпили. Первый глоток обжег, испугал Ленку, а потом в животе потеплело, она отхлебнула еще, даже как-то лихо, подражая Юрке, еще и еще. Ее захлестывала нежность к нему, как к Моськину, и голова кружилась, кружилась… И она любила весь мир.