Патрик Нит - Новоорлеанский блюз

Он держал финальное «до» так долго, что губы его задрожали. Он держал эту ноту так громко, что Соня, задававший в это время трепку одной из своих проституток, опустил руки, раскрыл рот, да так и застыл на месте с дурацким видом и словно пронзенный болью. Он держал ее так нежно и ласково, что Сильвия, стоявшая в дверях, почувствовала, как этот звук тихим шепотом разносится по всем уголкам ее души, словно шелест ветра по закоулкам пещеры.

Когда Лик открыл глаза, то увидел Хансена Праха, стоящего перед ним с опущенной головой, как священник перед распятием. Прах медленно водил головой из стороны в сторону, а потом осторожно протянул руку к корнету Лика и провел ладонью по сверкающему металлу, как будто это прикосновение могло наделить его самого волшебной силой.

— Лик Холден! — воскликнул он. — Придет день, когда о тебе будут рассказывать легенды. Придет день, когда будут рассказывать легенды о том, как ты играл.

Лик рассмеялся. Рассмеялся, чтобы скрыть смущение.

— Никто не будет рассказывать легенды о негре-рабе в третьем поколении.

— Такой день настанет, — заверил его Прах; он тоже почувствовал смущение от того, с каким почтением и даже подобострастием он только что говорил, и тоже рассмеялся. Почувствовав, что из его глаз вот-вот брызнут слезы, он сконфуженно отвернулся и обвел быстрым взглядом зал, чтобы скрыть свою слабость от посторонних глаз.

— Посмотри на эту смуглую подружку, — указав головой на дверь, произнес он ради того, чтобы продолжить разговор. — Черт возьми! Да она словно из сказочного сна!

У Лика перехватило дыхание, его пальцы машинально пробежали по помпам корнета.

— Сильвия, — задыхаясь, произнес он.

Он соскочил с оркестрового помоста и в пять прыжков очутился рядом с Сильвией. Оказавшись возле нее, он увидел, как она взволнована и как изысканно одета (в белоснежном платье из тонкой хлопковой материи, в кружевных перчатках, с изящным ридикюлем), а поэтому замер в растерянности, не зная, как себя вести. Ему хотелось прижать ее к груди, взять ее на руки. Но она выглядела настолько белой, что самыми уместными были бы сейчас вежливое рукопожатие, сдержанный кивок и что-то типа «да, мэм». Лик стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу, и его отчаянная решимость сменилась неловкостью.

— Фортис, — тихо произнесла Сильвия.

Когда она увидела, что Лик бежит к ней, все внутри у нее сжалось, словно зерна кукурузы в початке. Прошло уже немало времени после того, как она вернулась в Култаун, но ей потребовалось целых два дня на то, чтобы набраться смелости и прийти сюда (Джонни Фредерик отмечал Рождество на плантации со своей семьей). Здесь, на своей территории, Лик выглядел намного внушительнее и старше, чем в ту ночь у отеля «Монморанси». А главное, он выглядел таким черным, что одна ее часть стремилась в его объятия, а другая хотела бежать от него прочь. Сильвия сразу же поняла, что не сможет сдвинуться с места, пока ее взгляд прикован к нему: к неловким движениям его длинных рук и ног, к его ритмично вздымающейся груди, к иссиня-черной полоске кожи над пупком, выглядывающей из-под задравшейся помятой рубашки. Неужели это тот самый мальчишка, который постоянно, как собака за мясником, ходил за ней вдоль Канал-стрит? Это ведь он слушал, как она пела блюзы, когда Кайен устраивала ей выволочки! Это ведь его она называла «моим слугой-негритенком»!

— Фортис, — снова промолвила Сильвия; на этот раз это прозвучало как стон, и она, не удержавшись, обвила руками шею Лика и приникла к нему, как маленькая девочка, нашедшая наконец своего белого отца. А когда Лик, прижимая ее к груди, прошептал ей на ухо «Сильвия», она почти лишилась чувств, вдыхая пронзительный мускусный запах его тела и ощущая на своей спине нежное прикосновение его сильных пальцев.

Они так и стояли минуту, а то и две, обнимая друг друга и слушая музыку, звучащую только для них двоих, пока Соня не решил, что хватит объятий.

— Кто-нибудь собирается представить гостье хозяина этого заведения? — спросил он.

Сильвия отпрянула от Лика и внимательно посмотрела на круглое, покрытое шрамами лицо этого негра с толстой сигарой в беззубом рту, одетого с иголочки, и ее блестящие карие глаза широко раскрылись от удивления.

— Исаия? — воскликнула она, и лицо Сони мгновенно озарила широкая улыбка.

— Исаия? Этого имени я не слышал уже невесть сколько времени; пожалуй, с тех пор, как занялся делами. Теперь все зовут меня Соня.