Патрик Нит - Новоорлеанский блюз

Он рассказал Мусе о том, как Кудзайи оставила его и вернулась к родным в Куинстаун. Он описал, что при этом чувствовал — гнев и обиду; рассказывая, он не пытался оправдать себя, говорил, как все было на самом деле. Он описал долгую дорогу к Мапонде и мысли, которыми была полна его голова. Вспомнил про тягостные раздумья о героизме, про жалобы на судьбу, постоянно лишающую его каких бы то ни было возможностей проявить себя. «Если вождь не герой, то кто же он? — спрашивал он себя. — Он даже не сноска в книге по истории. Отсутствие его имени в истории — вот его единственный вклад в нее!» Муса лишь качал головой, ожидая подходящего момента, чтобы заговорить. Тонго не рассказал о том, как полез с объятиями к красивой леди-профессору и получил в ответ удар по чоко (потому что, честно это было или нет, он не хотел рассказывать о своем унижении). Вместо этого он поведал о том, как стряпал для археологов чадзе, и пересказал истории, которыми развлекал их у костра.

Муса внимательно слушал.

— Так что все-таки произошло? — спросил он.

Тонго поднял голову и внимательно посмотрел на друга. Его лицо не выражало ничего, кроме глубокой печали. Он зажег самокрутку; к счастью, она оказалась хорошей.

Тонго начал рассказывать о своем разговоре с Бунми. О том, как они сидели на краю котлована и смотрели на слезы Божественной Луны. О том, как профессор рассказывала о своем городе и о детских годах; сначала сдержанно, а потом открыто, доверительно. О том, как она положила голову на его плечо, и ему, когда он вдыхал запах ее волос, пахнущих медом, казалось, что луна игриво, заговорщически подмигивает, а на своем плече он ощущал как бы тяжелую руку судьбы (как мальчик чувствует руку своих мбоко перед посвящением в темба). О том, как он запел и как Бунми попросила его спеть что-нибудь на замбавийском.

Тонго глубоко затянулся. В его голове звучали слова той самой песни, и он снова запел, как и тогда, во весь голос: «И юноша голосом, летящим над холодной водой, поет, но никто не слышит слов. А девушка в уборе из ракушек, дочь благородного вождя, бросилась в омут своих слез. Она бросилась в омут своих слез.

Их было трое, потому что у любви всегда три угла, которые никогда не встречаются глазами. И мужчины, по обычаю, скорбели, и женщины оплакивали любовь, которой суждено было умереть. Умереть. Любовь — она как первый вздох ребенка».

Когда последний звук песни замер, Тонго провел языком по сухим губам, передал самокрутку Мусе и протер руками глаза. Он чувствовал сильную усталость, а когда посмотрел на закулу, увидел, что тот сосредоточенно взирает на него широко открытыми глазами.

— Чего?

— Ничего, — ответил Муса и замотал головой, словно старясь что-то припомнить. — А ты знаешь, что всего историй тридцать четыре? И что большинство из них стало известно от людей из провинции Чиву.

Вождь заморгал. Он предельно устал.

— Чего? — снова спросил он, не будучи уверенным в том, что хочет услышать ответ.

— Твоя история под номером тридцать, а это хорошее число, поскольку на делится без остатка на много чисел.

— И что из этого?

— А то, что ты видел кое-что. Ты должен был это увидеть. Так скажи мне, мой друг, что ты увидел?

И тут Тонго внезапно понял, что он вовсе не устал и не перевозбудился. Он чувствовал себя одиноким, оцепеневшим, опустошенным этими воспоминаниями, которые он так долго хранил в себе, будто в сундуке, запертом на замок. Не то чтобы он был опечален тем, что произошло (хотя так оно и было). Он был скорее подавлен тем, что все случилось не так, как он хотел, и испытывал то же, что переживает солдат в состоянии посттравматического шока: чувство вины и душераздирающую тоску. К своему удивлению (ведь это было совсем не в его духе), Тонго почувствовал, что вот-вот заплачет, но почувствовал это слишком поздно, когда уже ничем нельзя было остановить крупные мужские слезы (за капли пота их нельзя было принять), заструившиеся по его щекам.

— До чего же крепкий этот гар, — тактично заметил Муса.

— Я посмотрел на другой берег озера, — пробормотал Тонго. — Не знаю почему, но тогда мои глаза тоже застлали слезы, а Бунми прильнула ко мне, как макадзи, страдающая по ушедшему безвозвратно детству. Не знаю, почему в глазах у меня стояли слезы, и все перед собой я видел как в тумане. Муса, я не могу объяснить этого! Одно мгновение я смотрел на высохший куст звибо, а в следующий миг этот куст превратился в молодую девушку — тоненькую, как тростинка, с лицом безнадежным, как болезнь — ее руки, повисшие вдоль тела, дрожали, словно в агонии. Баобаб рядом с ней вдруг превратился в мбоко, в закулу с горбом, данным ему, как мне показалось, в наказание, и с украденной дубинкой в руке, на которую он внимательно смотрел пустыми глазницами невидящих глаз.