Патрик Нит - Новоорлеанский блюз

Муса и Тонго сидели в бетонном доме, стоящем в центре крааля вождя. Это строение вряд ли можно было считать идеальным для такого времени, ибо вследствие плохой конструкции в нем усиливались и зимний холод, и летняя жара. Тонго недавно приобрел в Куинстауне подержанный диван (первый предмет мягкой мебели, появившийся в Зиминдо) и решил пользоваться им на всю катушку. К тому же в это время бетонный дом, перестав быть атрибутом тщеславия Тонго, стал настоящим жилым домом, в котором (кроме нового дивана) были еще керосинка, стоящая в одном из углов, шерстяная циновка на полу и книжный шкаф с полудюжиной учебников по археологии, которые Тонго намеревался прочесть.

Они слушали одну из кассет, привезенных Мусой из путешествия. Это был сборник мелодий в стиле диксиленд, исполняемых Папой Селестином, Банком Джонсоном и другими музыкантами. Тонго испытывал смутное раздражение от того, что закулу во время путешествия вдруг воспылал такой любовью к джазу, потому что эта музыка напоминала ему о Кудзайи. Тонго задевало то, как навязчиво и даже бестактно Муса проявлял свой новоявленный интерес, а когда закулу начинал барабанить по столу пальцами и с глупейшим видом качать головой в такт музыке, вождь буквально задыхался от бешенства.

Хотя Муса и объявился в Зиминдо намного раньше, чем планировал, после его возвращения друзьям по многим причинам практически не удавалось поговорить. В глубине души Тонго все еще испытывал мучительное чувство стыда за то, что произошло перед отъездом Мусы. Ему, разумеется, хотелось поговорить с закулу (поговорить и как с другом, и как с советником) о том, что его мучило. Но у Мусы была привычка, раздражавшая Тонго: он знал наперед все (или, по крайней мере, делал вид, что знает), что скажет вождь, еще до того, как тот начинал говорить. В тот самый день, когда Муса вернулся из путешествия, Тонго уединился с ним в углу его крааля, буквально изнемогая от желания сообщить ему самые свежие слухи, циркулировавшие по деревне.

— Один археолог… — начал Тонго, по привычке опасаясь услышать бестактную реплику; при этом его сердце заколотилось с такой скоростью, что он испугался, как бы не лопнула аорта. — Бунми…

— Ах, да-да, — перебил его Муса, кивая головой и снисходительно глядя на Тонго. — Профессор Ду-ровойю. А может, мне называть ее Коретта Пинк?

— Ты ее знаешь? — заикаясь, пролепетал Тонго: такая проницательность казалось ему невероятной даже для закулу.

— Слишком смело для меня было бы утверждать, что я ее знаю. Но Северо-Западный университет в Чикаго — очень приятное место.

Услышав такое, Тонго решил не продолжать эту тему; у него попало всякое желание рассказывать о том, что закулу уже известно.

Со своей стороны Муса, вернувшись домой, вел затворническую жизнь. Днем он прогуливался, припадая при ходьбе то на одну, то на другую ногу, при встрече с селянами делал строгое лицо и, загадочно пожимая плечами, уклонялся от расспросов и разговоров. Селяне сразу же распустили слухи о том, что Божественная Луна оттоптала Мусе ноги, и о том, что закулу пришлось выложить по одному, а может, даже и по два пальца на каждой ноге ради того, чтобы узнать особо мощные заклинания (что в действительности было близко к истине). Он никому не сказал о том, куда и зачем ездил, а когда Тонго начинал приставать к нему с расспросами, то отвечал:

— Друг мой, это личное. Хотел примирить себя со своим прошлым.

Бывало, что Тонго, не удовлетворяясь таким ответом, требовал от Мусы объяснений:

— Нет уж, закулу , рассказывай. Я вождь, и я имею право знать.

Но Муса только усмехался и успокаивал вождя:

— Я думаю, ты и так все узнаешь. Уверен, что скоро к нам нагрянут гости, и ты сам все поймешь.

И Тонго, хотя и сгорал от желания узнать, что имеет в виду закулу, не приставал к нему с расспросами, не желая демонстрировать, насколько сильно заинтриговали его загадочность и непостижимость Мусы, с которыми он всегда сталкивался в чрезвычайных ситуациях.

Однако сейчас закулу и вождь сидели рядом на новом диване Тонго, покуривая гар, отнюдь не в силу общественной необходимости. Официально они собрались для обсуждения предстоящего развода Стеллы ’Нгози, прожившей в браке всего пять месяцев. Случилось так, что ее муж Татенда, безобидный парень с доброй улыбкой и таким же добрым сердцем, оказался дома как раз в тот момент, когда ее ноги были обвиты вокруг бедер Джоржа, торговца мылом и известного волокиты. Хотя супружеская неверность и не считалась чем-то особенным (даже в такой маленькой деревушке), но чтобы жена в первые же месяцы супружеской жизни связалась с распутным барышником, случалось не часто, и ситуация грозила выйти из-под контроля. Дядья Татепды уже вернули блюдо для лоболав крааль ’Нгози, ожидая полного возмещения убытков, а Тефадзва, отец Стеллы, впервые на памяти Тонго утратил способность изъясняться с помощью метафор.