Кадзуо Исигуро - Безутешные

– Неприятная история! – отозвался я. – Когда точно это случилось?

– Думаю, пару часов назад. Вначале он был не так плох и все повторял, что ему нужно всего лишь перевести дыхание – четверть часа, не больше. Но Хуберт перепугался и вызвал нас, и мы за считанные минуты собрались все до единого. Мы нашли матрас, чтобы его уложить, и одеяло, но ему, кажется, стало хуже, и мы, обсудив это дело, решили: нужна врачебная помощь. Однако Густав не хотел ничего слушать. Он вдруг заупрямился и заявил, что желает непременно поговорить с вами, сэр. Он упорно стоял на своем и обещал, что, так и быть, направится в больницу, но только после разговора с вами. Он скисал прямо на глазах, но уговаривать его было бесполезно, так что мы снова вышли вас искать. Слава Богу, что я вас нашел. Вот та дверь, сэр, в самом конце.

Мне уже начало казаться, что коридор представляет собой полную окружность, но тут я увидел его конец – кремового цвета стенку. Последняя дверь была открыта нараспашку, и бородатый носильщик, остановившись на пороге, осторожно заглянул внутрь. Затем он подал мне знак, и я, вслед за ним, вошел в комнату.

У двери толпилось человек десять-двенадцать, которые обернулись и, увидев нас, расступились. Я предположил, что это тоже носильщики, но не стал их рассматривать, а устремил взгляд на Густава, который находился в дальнем конце комнатки.

Прикрытый одеялом, он лежал на матрасе, который был постелен на кафельном полу. Один из носильщиков сидел рядом с ним на корточках и что-то тихо говорил, но при виде меня поднялся. В одно мгновение комната опустела, дверь закрылась, и мы с Густавом остались наедине.

В крохотной уборной не было никакой мебели, даже деревянного стула. Помещение не имело окон, и хотя из-за вентиляционной решетки под потолком доносилось тихое жужжание, воздух все же был пропитан затхлостью. Пол был холодный и твердый, верхний свет перегорел или вовсе отсутствовал, и комнату освещали только лампочки вокруг туалетного зеркала. Тем не менее мне было хорошо видно, что лицо Густава приобрело странный серый оттенок. Он лежал на спине и был бы совершенно неподвижен, если бы по его телу время от времени не проходила волна, заставлявшая его крепче вжиматься затылком в матрас. Когда я вошел, он улыбнулся, но ничего не сказал – очевидно, не хотел тратить силы, пока мы не останемся одни. Теперь он заговорил слабым, но на удивление спокойным голосом:

– Прошу прощения, сэр, что заставил вас сюда явиться. Досадно, что такое приключилось, и не когда-нибудь, а именно сегодня. Как раз когда вы собираетесь оказать нам такую великую услугу.

– Да-да, – быстро вставил я, – но не в этом дело. Как вы себя чувствуете? – Я присел на корточки рядом с ним.

– Кажется, не очень. Думаю, позже придется отправиться в больницу и кое-что уладить.

Он умолк, потому что по его телу вновь пробежала волна. Несколько секунд на матрасе продолжалась подспудная борьба, во время которой старый носильщик прикрыл глаза. Затем он разомкнул веки и произнес:

– Мне нужно поговорить с вами, сэр. Обсудить некоторые вопросы.

– Пожалуйста, позвольте сразу вас заверить, что я по-прежнему на вашей стороне. Собственно, мне даже не терпится открыть сегодня всей публике, насколько несправедливому обращению подвергались годами вы и ваши коллеги. Я решительно намерен указать на многочисленные случаи непонимания…

Я остановился, заметив, что Густав пытается что-то сказать.

– Я ни минуты не сомневался, сэр, – немного помолчав, произнес он, – что вы сдержите слово. Очень признателен вам за намерение выступить в нашу защиту. Но я хотел поговорить о другом. – Он снова сделал паузу: безмолвная борьба под одеялом повторилась.

– В самом деле, – сказал я, – мне кажется, разумнее было бы вам сию же минуту отправиться в больницу…

– Нет-нет. Прошу вас. Если я поеду в больницу, может быть, уже будет поздно. Видите ли, сейчас самое время поговорить с ней. С Софи, я имею в виду. Мне действительно нужно с ней поговорить. Я знаю, вы сегодня очень заняты, но дело в том, что, кроме вас, никто не знает. О том, как мы относимся друг к другу и что между собой решили. Я знаю, сэр, что прошу слишком многого, но не согласитесь ли вы пойти и объясниться с ней? Кроме вас, это сделать некому.

– Простите, – отозвался я, искренне недоумевая, – о каком объяснении идет речь?

– Объяснить ей, сэр. Почему наше соглашение… почему его теперь нужно разорвать. Убедить ее будет нелегко, после всех этих лет. Но вы могли бы попытаться втолковать ей, что час настал. Я понимаю, что прошу слишком многого, но у вас еще есть немного времени перед выходом на сцену. И, как я сказал, вы единственный, кто знает…