Висенте Сото - Три песеты прошлого

Месяца полтора он его не видал. С того вечера в “Батаклане”. Тогда официант передал Экспосито записку. С тех пор Экспосито в коллеже не появлялся. И не появится, не закончит курса. Последнего. Все привыкли к его исчезновениям, но на этот раз он отсутствовал слишком долго. Время от времени кто-нибудь говорил, что видел его. Бьет баклуши, говорили. Видели с какой-то девкой. И пьяного. Девушки — те всегда говорили, что он пропащий человек, не стоит обращать на него внимания, с него взятки гладки. Висенте три-четыре раза заходил к нему домой, но привратница каждый раз сухо заявляла ему, что его нет и никого нет, Бернабе тоже заходил три-четыре раза — привратница сказала ему то же самое, ничуть не любезнее, и наконец объявила, что его семья здесь не живет, а где живет, она не знает. Не задуривай мне голову, паренек, — точь-в-точь так она и мне сказала: не задуривай мне голову, паренек. Долгое отсутствие Экспосито выбило из колеи обоих друзей, и Бернабе даже не так внимательно следил за переменчивой политической обстановкой, и нетрудно понять, почему однажды Висенте пошел бродить в окрестностях “Батаклана”, втайне надеясь повстречать Экспосито, и, как бы то ни было, надежды его не были беспочвенными. Висенте встретил его, когда он выходил из бара в начале улицы Русафа, на которой находится “Батаклан”. Бар назывался “Видение”. На руке Экспосито висела женщина. Не та хористочка. Платиновая блондинка, худая, костлявая, но красивая. И намного старше его. Люди шли вверх и вниз по улице не останавливаясь. Экспосито спокойно и серьезно о чем-то разговаривал с платиновой блондинкой; увидев смотревшего на него во все глаза Висенте, отвел взгляд. Их разделяло шагов десять, и с каждым шагом они приближались друг к другу. Экспосито исчезал в толпе, снова появлялся, наконец прошел мимо Висенте, по-прежнему не разлучаясь с платиновой блондинкой, а Висенте остановился и продолжал смотреть на него. Экспосито вот-вот мог исчезнуть в толпе, и Висенте негромко сказал:

— Экспосито.

Не окликнул, а просто сказал. Экспосито отошел уже шагов на десять-двенадцать, но остановился, что-то сказал платиновой блондинке, и та осталась на месте ждать его, а он подошел к Висенте, тому стало не по себе, и Экспосито чуть заметно улыбнулся. Может быть, сделал усилие, чтобы не протянуть другу руку. Но не протянул, нет. И ничего не говорил, ничего. Только смотрел долгим взглядом. И вдруг, не оглядываясь, лишь кивнув головой назад, в сторону платиновой блондинки, сказал:

— Это проститутка. — Затем, улыбнувшись и пожав плечами, добавил: — Такова уж моя судьба.

Висенте по-прежнему было не по себе, он не знал, что сказать.

— Как поживаешь? — спросил Экспосито.

А Висенте не знал, как он поживает, и только пожал плечами, тогда Экспосито снова улыбнулся, чуточку пошире, и, наверное, ему стоило труда сдержаться, не протянуть другу руку, но он сдержался и ушел.

Висенте долго стоял, словно пригвожденный к тротуару, и все высматривал неизвестно что. Он не ждал больше ничего и никого, давно бы мог уйти, а люди шли мимо него в обе стороны и не останавливались. Некоторые задевали его. Некоторые говорили: прошу прощения.

Недели неслись галопом, экзамены все ближе, а жара стояла невыносимая. Июнь, начало июня. И вот однажды Бернабе пришел к Висенте, тот сам открыл ему дверь:

— Это ты?

А Бернабе, не сказав ни “здравствуй”, ни “прощай”, выпалил:

— Умер Экспосито!

Было не то воскресенье, не то какой-то праздник. Занятий в коллеже не было. Вот почему Бернабе пришлось идти к Висенте. Это было утром, конечно. Висенте никак не мог понять то, что услышал, и Бернабе, наверное, тоже не совсем осознал, что он сказал, и потому повторил:

— Он умер от чахотки в Торренте.

В те времена существовал обычай вывозить чахоточных туда, где одни сосны. Они все равно умирали, но у родных оставалось хоть какое-то утешение. Как будто смерть среди сосен чем-то лучше.

Висенте вдруг стало холодно. Он знал, что на улице жара. Но дрожал. К Бернабе зашел какой-то мужчина — видимо, по просьбе отца Экспосито. Речь шла о вещах практических. Надо повидать того-то, позвонить тому-то, своевременно оповестить соучеников и соучениц, так чтобы они сложились на венок с траурной лентой и надписью на ней: “Твои товарищи тебя не забудут!”, нет — просто: “От друзей”, — тоже плохо, лучше: “От друзей, которые никогда тебя не забудут”, — и мать Висенте помогла им придумать и все организовать, а Бернабе сказал: послушай, мороз по коже, — и ты тоже понимал, что Экспосито умер, но не мог взять в толк, какой смысл заложен в этом, и время от времени переспрашивал: