Антуан Блонден - Обезьяна зимой

— Ты что не спишь? Ведь уже первый час! — сказал он.

— Я сплю… А что, месье Фуке вернулся?

— Не знаю, — проворчал Кантен. — Это не наше дело.

Однако, как ни глупо, он думал о том же самом, причем не только потому, что Фуке был в то время единственным постояльцем в «Стелле», но и по каким-то другим, не вполне ясным причинам, в которых он, может, так и не успеет разобраться до конца, если завтра этому парню вздумается попросить счет и расписание поездов; так оно нередко и бывает: только поймешь, нравится тебе клиент или нет, как он раз — и был таков. Угрюмого, как глухонемой, Кантена всегда предупреждали в последний момент. А иногда постояльцы уезжали, вообще не показавшись ему на глаза, будто по внезапной прихоти. Опустевший номер проветривали, чтобы и духу временного жильца не осталось, и только колыхание белых занавесок в оставленном на все утро настежь окне служило верным признаком отъезда, как глухие черные шторы — признаком чьей-то кончины. Перемена лиц сказывалась прежде всего в перемене привычек: не чай, а кофе, не божоле, а виши, не в семь, а в девять разбудить, не ростбиф, а эскалоп к обеду. Различия же в характерах если и проявлялись со временем, то не слишком ярко. В Тигревиле все приезжие вели себя более или менее одинаково: отдыхающие ежедневно осведомлялись о погоде таким тоном, будто справлялись о здоровье старушки-Земли; коммерческие агенты интересовались, какова покупательная способность местных жителей, и от души произносили тосты за их процветание; дети, сгорая от нетерпения, словно одержимые влюбленные, выпытывали, где и как ловить креветок. Здоровье, деньги, любовь — что может быть банальнее? Кантен наблюдал из-за своей конторки за родом людским, и он представлялся ему стадом, состоящим из стандартных особей, которые отличаются друг от друга лишь мелкими причудами. Но с тех пор, как приехал Фуке, восьмой номер стал в гостинице особой территорией, с особыми порядками; восьмой номер теперь называли «комнатой месье Фуке», и, скорее всего, это название сохранится за ним на всю зиму, даже когда постоялец уедет навсегда.

— Ты дал ему ключ от сада? — спросила Сюзанна.

— Да. Он разберется.

— Это он у тебя попросил?

— Я сам ему предложил, — замявшись, ответил Альбер. — В прошлый раз ему, похоже, пришлось перелезать через ограду. Покалечится, чего доброго, а нам отвечать.

— Молод еще, — сказала Сюзанна.

Кантен согласился. Хотя знал, что Габриель Фуке не так уж молод: тридцать пять лет. Лукавые глаза, курчавые волосы, открытая шея, небрежная грация движений смягчали впечатление угловатости и незаконченности, которое он производил на первый взгляд. Паспорт с записью «студент» напоминал циферблат часов с остановившимся маятником, а в карточке значилось, что он прибыл из Парижа и следует неизвестно куда. Может, идти туда не знаю куда — это и есть признак молодости?

— Сколько он у нас уже живет?

— Сегодня ровно три недели, — отчеканил Кантен ровным деревянным голосом. Теперь, когда смысл его скупых слов сводился к точности, он только так и разговаривал.

— С ума сойти! — сказала Сюзанна.

Она родилась в Тигревиле, но не могла себе представить, чтобы кто-то обосновался здесь в мертвый сезон: сомнительное удовольствие гулять по занесенному песком берегу, глядеть на пустые виллы, косо торчащие на холмах, бродить по заскорузлому, захолустному городишке. В конце августа последние туристы, снова нацепив галстуки, пестрым кортежем отправлялись восвояси, их провожали до первого поворота с видимым почтением и затаенным презрением. Потом гости появлялись редко и ненадолго: то свалится с неба, начитавшись путеводителя, и устроит пир горой шумное семейство, то закатится разгоряченная компания именитых охотников, то забежит продрогший, но бойкий коммивояжер. Фуке приехал первого октября. Вид у него был какой-то потерянный, никакого багажа он при себе не имел, снял номер с пансионом на сутки и тут же расплатился. Кантены ждали, что он вот-вот снимется с места и упорхнет, но дни шли за днями, а он все оставался, и его привычки постепенно стали частью распорядка гостиницы, так что в конце концов хозяева сами к нему привыкли. Обычно в такое время, когда не бывает постояльцев, в «Стелле» из экономии каждый день готовили одно и то же; проезжие находили меню превосходным, но им чаще всего приходилось закусить тут только разок. Фуке же две недели подряд безропотно ел на обед мидии со сметанным соусом и камбалу по-нормандски, пока наконец Кантен не позаботился о том, чтобы несколько разнообразить его пищу. Фуке стали подавать котлетки, которые делались для домашнего стола. Так, сам того не подозревая, он вошел в их семью.