Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Но в море самое главное не его название — Черное, Белое, Лаптевых и т. д., не в характере, а в берегах, кто ими владеет, какие люди.

Мест в Керченской гостинице, конечно, не было. Но 25 рублей в паспорте — и я рассматривал лепку на пилонах и роспись потолка которая, судя по тематике, осталась еще с проклятого прошлого.

Вскорости меня отвлек очень ласковый голос. Говорила женщина в окошечке администратора. Она осведомилась, насколько я приехал в Керчь и устроит ли меня маленький номер по 3.60 за сутки.

Первое, что меня удивило, это была соленая и теплая вода в графине на столе. Я тут же вылил ее в умывальник и, пропустив воду, налил свежей. Вода была холодная, но такая же соленая.

Вода в Керчи была вообще солоноватая. И я довольно быстро привык к ней.

А город… Город был очень курортным. Может быть, менее, чем Ялта, но курортники были везде — их отличала от местных и бледность лиц, и одежда. Местные одевались как попало, щеголяя по улице в шлепанцах и выставляя волосатые торсы.

Здесь было много греков, болгар, армян, ну и, конечно же, русских и украинцев. Вторые четко переняли у южан жестикуляцию, юркость в делах вместе с ленивой протяженностью речи.

Город был, конечно, очень интересен. Древняя, стертая ногами лестница на Митридат, и сама гора в воронках снарядов с проломленными стенами немецких дотов, где внутри, среди множества подписей и надписей на русском языке, еще чернели немецкие. А на самой вершине — остроконечный, высокий обелиск с двумя пушками по сторонам.

В безветренный солнечный день голубизна моря сливалась с голубизной неба, и тогда кружилась голова. Рядом с базаром древний храм, 1750-летний, с толстенными 3-4-х метровыми стенами и нишами в них, а в нишах — огрубелые от многослойной побелки белые фигурки святых и древние наплывы от свечей.

А внизу крикливый и жадный южный базар. Рыба, мидии, овощи, мясо и фрукты. А крымские фрукты, особые, с особым вкусом. И еще — бичи, или те, кого Горький зовет босяками. Впрочем, крымские бичи особые, они не просто алкаши и бродяги, они очень деловые и увертливые, почти такие, какими были их старинные собратья с Хитрова рынка.

С другой стороны Митридата старый с заросшими тропинками заброшенный городской парк, «Карасев-фонтан». Посередине в густой зелени курган, а на нем тяжелая статуя каменной львицы, с древней рельефностью мышц и зловещим выражением, застывшим на вытянутой морде. Очень большая точность и натуральность, А еще были катакомбы — ходы в камне, начатые еще во времена Митридатов или еще раньше и скрывающие партизан в эту, последнюю, войну.

Следы войны повсюду пятнали каменные стены домов, составляя незаживающие шрамы. И змеиный курган с раскрытым мавзолеем. Здесь постоянно толпились люди, рассматривая странные рисунки на стенах. В сравнении с этими стенами даже храм с нишами и святыми казался юным и стройным, там была совсем другая жизнь и другие люди.

Дня через три я пошел в порт и устроился на судно коком, вернее, меня уговорили подменить уходящего в отпуск. После свирепых и грозных северных морей, эти два моря — Черное и Азовское — казались мне игрушечно злыми, как маленькая злобная шавка по сравнению с вечно голодным драконом.

Но вот люди, люди здесь мне нравились меньше. Хотя это те же русские, украинцы и белорусы, которые ходили со мной на севере. Там грубоватые, даже грубые и порывистые, любящие выпить и подраться, и вместе с тем очень надежные и верные товарищи.

Здесь вообщ-то то же, море вынуждает людей сплачиваться, но здесь был еще какой-то душок, что-то расчетливое, торгашеское от одесских блатмейстеров, и еще показное: клеши, тельняшки, мичманки, совсем не популярные на севере. Но самым вредным, на мой взгляд, было землячество. Я думаю, что возникшая много лет спустя армейская дедовщина, имела корни в землячестве. На судно приходили люди с одних районов и даже с одного села. А я чужой, тем более откуда-то из России, и меня начали проверять на прочность. Сначала перед самым обедом прямо камбуз влез здоровенный парнюга с шестимесячной завивкой черной шевелюры и, схватив половник, полез в суповой бак. Я осторожно перехватил его руку и вырвал черпак.

— Пошкерю, салага, — захрипел парень, ища что-то на столе.

Я уже почувствовал знакомый одуряющий прилив крови к голове. Но в этот момент в дверях камбуза появился капитан:

— Ты что тут делаешь, Цыплак?

Лицо у парня сразу потеряло свой наглый вид:

— Та не можно же исты чего он наварил.