Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— А то и значит. Политическим может называть себя тот, кто боролся против сталинской системы, доказывал ее преступную сущность, агитировал против нее и вообще действовал… Вот вы агитировали? — спросил я у пожилого.

Он замахал руками:

— Вы что, вы что… В то время, да и вообще мы верили… Вы бы попробовали…

— Ну и за что же вас, верующего-то?..

Он пожал плечами:

— Кто-то донес, оклеветал.

— Кто-то, — повторил я… — Это был другой верующий. Этот самый кто-то, он верил в усиление классовой борьбы и еще в то, что ходить по воле лучше, чем сидеть в лагере.

— То есть, вы считаете, что жертвы этого периода недостойны памяти? — быстро спросил у меня мой первый оппонент.

— Жертвы всех периодов достойны памяти, — отрезал я. — Но эти — не политические и опальные подданные…

— Граждане, — поправил меня оппонент.

— Я знаю разницу и еще раз повторяю, не граждане, а опальные подданные, и не вижу основания для гордости, — добавил я. — Чем гордится раб?

— Что значит, чем? — возмутился бывший зек. — Мы выдержали, выдюжили, и вот слышим, как о нас говорят.

— Выдюжили и выдержали блокадники Ленинграда. Им и следует гордиться. Их жали с двух сторон. С одной Жданов с Ворошиловым, а с другой немцы, они защищали себя, свой город, свою жизнь и честь и не сдались, хотя и умирали. А эти… Так называемые политические — они просто вытащили плохой жребий.

— Но ведь погибли миллионы, — возмутился еще один. — Это же были люди…

— Верно, что люди… Как людей мне глубоко их жаль, только не превращайте их в борцов за правду. Вот вы, — я спросил у бывшего зека, — вы знали, что вы невиновны?

Он развел руками.

— Это все знали, не только я.

— Вы сопротивлялись?

— А как? — возмутился он. — Только попробуй… Сразу в деревянный бушлат оденут…

— Вы работали? — снова спросил я.

— Еще как. Но это мы делали сознательно, из последних сил. Страна требовала — надо было строить, а кругом, как вы знаете, враги.

— Страна требовала, — повторил я. — Кругом враги… Это она и требовала, чтобы невиновные ни в чем люди признали себя сволочью и миллионами дохли в лагерях. Так я вас понял?

— Так или не так… А уж что было, то и было. Надо было работать, — засуетился бывший зек.

— Ну и как же вам повезло, что живы остались?

— Ну не все же до единого там сдохли.

— Не все… — согласился я. — Кому отцовская рубашка помогла, а кому и активность…

— Это как активность? — спросил кто-то сзади.

— Как? — засмеялся я. — Это когда человек активен, занимает должность, скажем, нарядчика, коменданта, бригадира и вообще должность из сознания, что надо работать.

— Ну и что, если, скажем, — передразнил меня кто-то, — поставили на должность, и был на ней…

Бывший зек, почувствовав поддержку, развел руками:

— Ну и что? Был я и нарядчиком, и бригадиром, и начальником колонны.

— Ну так что же, если занимал должность? — настаивал тот ж голос сзади.

Я оглянулся.

— А то, что все эти активисты, занимающие должности, в 10, нет, в 100 раз хуже того гражданина начальника, который их держал на этих холуйских местах. — Я повернулся к бывшему зеку. — Что же ты сам не требовал для себя лопату побольше?..

— Вы мне не тычьте, — вдруг прошипел он.

Я засмеялся.

— Имею право, и возраста мы одинакового… Да и портянки под одним солнцем сушили, так что ты не пыжься, бригадир.

— Да уж ты бы у меня…

Но меня начала заносить волна ярости, и я прервал его:

— Ты бы стирал мне портянки, сволочь… Понял?

Он внезапно отскочил и ткнул в меня пальцем.

— Бандюга, блатняк… Вы слышите, товарищи, среди нас бандюга!

— Да, да угадал, людоед! — засмеялся я, — только я не содействовал и не сочувствовал.

Когда я пошел, меня догнал тот самый молодой парень с большой шевелюрой волос и несколько смущенно спросил:

— Я хотел еще поговорить на эту тему… Вы, как я понял, здорово информированы.

— Да уж, информирован, — засмеялся я. — Еще немножко и лопнул бы от избытка. Спрашивайте…

Так я познакомился с Володей Гуляевым, через него с Володей Тихоновым и Андреем Гамишевским. Все трое преподаватели: Андрей истории, а Володя Тихонов литературы в ГПТУ. Что касается Гуляева, он преподавал музыкальную грамоту в музыкальной школе.

У Андрея была жена Люся и крошечная дочурка Катюха, которая смешно коверкала слова и сразу же прекращала плакать, когда я брал ее на руки и начинал что-нибудь рассказывать.

Она с ходу запоминала стихи и, уморительно корча рожицу и растопырив руки, изображала, как ступа с бабою Ягой, идет-бредет сама собой. А посмотрев на лошадь, ткнула в нее пальчиком: