Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Прошу предъявить вещи на досмотр.

Малахов пытался скандалить, возмущаться, но его никто не слушал. Чемоданы были вскрыты. В одном из них было пятнадцать килограммов золотого песка, в другом двадцать пять. Итого: сорок, И срок они получили тоже сорок лет на двоих: он — двадцать пять, она — пятнадцать. Он вскорости повесился, разорвав брюки и сплетя из них веревку. А она, спустя года четыре, вышла, уже с чужим, не малаховским ребенком.

Ну конечно, можно сказать, что виноват во всем был Шувалов, который вытащил Малахова из небытия и поставил на путь соблазна. Что и говорить, слаб человек, но не в этом дело. Все дело было в жадности. Митяй все видел, знал и донес, но не потому, что его заботили высокие материи, понятия добра и зла. За его жуткую жизнь воровали много и удачливо. У Митяя саму жизнь украли и ничего. Никто не возмущался. Подумаешь, сорок килограммов какого-то мертвого металла. Но его раздели, положили голого на лед и не давали даже дышать. Что ему было еще делать? Он отплатил им их же монетой. Скупой платит дважды.

Был ли на нем грех, на этом Митяе, рассудит Бог. Он скоро умер, этот маленький высушенный старик, у которого отнимали право дышать. А звали его совсем не Митяй, а Доминик, как того святого на иконе, которого я рассматривал в католическом соборе в Вильнюсе.

В Таллинн (в те времена это название писалось с одним «н») поезд пришел около 10 утра и, прежде чем позвонить по телефону, я пошел бродить по городу. В тот день мне как-то особо мешали тени, которые внезапно возникали передо мной, заставляя жить в разные времена, а это очень тяжелое занятие — сразу жить сегодня и, скажем, позавчера. А Таллинн мне всегда очень нравился. Он напоминал мне города из романов Александра Грина, а также Дамме и Гент, где жили Уленшпигель и Ламме Гудзак, и многое другое, о чем человек всегда должен знать и помнить. Особенно интересно смотреть вниз с Юлимисте, когда старый Томас и пики знаменитых соборов на одном уровне с твоим лицом. И, кроме того, чувствовать морской ветер.

Друзья не то в шутку, не то всерьез, и как бы упрекая меня в чем-то, говорили, что я — неизлечимый романтик. Но я не хочу лечиться. Впрочем, и врачей-то таких нет.

В 15–00 я позвонил по телефону. Какой-то ленивый голос спросил:

— Ты где? — а потом, когда я ответил, сказал: — Я приду через час, ты не уходи.

Мне сразу это не понравилось… «Ты где?» «Ты не уходи»… с протяжным московским акцентом.

Я подождал час с четвертью и ушел. Снова бродил по городу, потом при помощи двадцати пяти рублей устроился в номер в гостинице и уже на следующий день, утром, снова позвонил. Он ответил не сразу, видно, лежал под одеялом и смотрел телевизор. Услышав меня, он сразу заорал:

— Ты, черт возьми, куда делся?

Я, стараясь не сорваться, сказал, что возникли особые обстоятельства и нам надо немедленно встретиться или я уезжаю обратно. Вот это его встревожило.

— Ты вот что…

Но я, не дав досказать ему, назвал отель и номер и повесил трубку. Через полчаса мне в номер позвонили и сообщили, что ко мне гость. А еще минуты через две в номер без стука вошел долговязый молодец лет двадцати восьми — тридцати и, развязно кивнув, плюхнулся на стул.

— Ну и что?

— Где что? — передразнил я его.

— Ты почему не пришел?

Я, не отвечая, вытащил пистолет и щелкнул затвором:

— Встань, стерва!

Он обалдело вскочил и заморгал черными вороньими глазками:

— Ты что?

— Тебе не сообщили, как надо со мной себя вести? Может быть, тебе визитную карточку выдать?

— Ведь я ж по-свойски… На одного хозяина работаем…

— Холуйская солидарность, — усмехнулся я. — Один хозяин… Я сам себе хозяин. И тебе тоже. Вякнешь что-нибудь не так — и понесут тебя без музыки, как неопознанный труп. Можешь сесть, и имей в виду, я тоже люблю шутки, но в делах люблю военную дисциплину и точность, как в кремлевской охране.

— А ты что, служил?

— Что ты сказал?

— Вы, — поправился он, — служили в охране?

— Я нигде не служил, но имей в виду и заруби себе на носу все, что я тебе сказал.

— Я что, я ничего… Я только спросил, почему вас не было…

— Когда говоришь, что через час, вспомни, что в часе шестьдесят минут, только шестьдесят, не больше.

— Ну да, я немножечко опоздал.

— Сегодня, прямо сейчас, ты сведешь меня с Феликсом. А потом — исчезни.

— А комиссионные? — искательно спросил он.

Я хлопнул себя по карману.

— У меня машина внизу.

— Так ты мне больше нравишься.