Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Вот их-то обоих и приметил на черноморском пляже стареющий полярный волк Лев Шувалов. Что делать, жизнь проходила, надо было торопиться. Этак непроизвольно, он пригласил обоих под свой персональный грибок и, прежде чем они успели удивиться, приказал крутящемуся около него абхазцу:

— Шашлык по-святогорски. Чтонибудь холодное. Ну, и этих самых…

Под «этими самыми» подразумевались фрукты, но не те, заморенные, со складов, а те, которые лет этак сто тому назад подавались на княжеских пирах. А потом — прогулочный катер.

Когда катер, зайдя за косу, остановился, Шувалов взглянул на мужа стальными непреклонными глазами:

— Вы умеете плавать? — и Малахов тут же спрыгнул в воду. Он был очень прагматичен и расчетлив, этот будущий начальник горного участка.

Ну а спустя еще дней двадцать, Шувалов, как будто бы забыв о прошлых разговорах и будто что-то вспоминая, спросил:

— Так ты, вроде, горняк и даже цветник? — а потом, после паузы, сказал: — Ну ладно, хватит тут пыжиться. Приезжай к первому сентября, посажу тебя на участок. Ну, и ее привези, ну, скажем, старшей нормировщицей. — И оторвав лист бумаги, размашисто написал: «Малаховых, жену и мужа, беру к себе на прииск».

— Отдашь уполномоченному Дальстроя в Москве. Он отправит. Так и написал: жену и мужа Малаховых.

И Малаховы приехали. Все было так, как и сказал Шувалов. Он сам привез Малаховых на прииск, сам показал им дом, где они будут жить, а потом, уже говоря с Малаховым, внезапно свирепо стукнул кулаком по столу:

— Только смотри, по Сеньке и шапка.

Нет, я не хочу сказать, что он, Лев Шувалов, был к чему-нибудь причастен, он просто привык идти напрямик и очень хорошо понимал людей, то есть знал, кто есть кто.

Однажды я видел, как Шувалов говорил с приисковым кузнецом Андреем, которого за черные, вьющиеся волосы и смуглое, горбоносое лицо звали цыганом. Они говорили на равных, как два очень умных, знающих и уважающих друг друга мужика.

Ну а Малахов… Малахов думал по-другому. С Елены кусок не отпадет. Да и вообще, много таких Елен. Но Шувалов стар, вот-вот… И тогда он, Малахов, может стать начальником прииска. А далее вообще открывались блестящие перспективы. В главке служил Медынский, а у него дочь — нежная, как нарцисс, Юлия. Но это потом. Смиренный же теляти двух маток сосет, а каждому плоду — свое время.

Только вот одно: они оба работали, Елену часто вызывали в контору, на прииск, а дом стоял неухоженный, холодный, с грязной посудой, несвежим бельем, и становился похожим на какую-то нежилую кладовую. Дом требовал постоянной, круглосуточной топки, иначе стены и углы промерзали насквозь, а на стенах ложился слой снега. Таков мохоплит, старый строительный материал, что-то вроде торфа, из которого здесь, на Колыме, с самого начала строили: мохоплит, толь, дранки, потом штукатурка — и дом готов. Если, конечно, топить. Зима-то длилась десять месяцев. Двадцать, а то и двадцать пять кубов дров.

И кроме того, Елена Малахова на участке была единственной женщиной, других не было. И хотя муж был расчетлив и поэтому покладист, но все же…

На помощь снова пришел Шувалов. Впрочем, он не так уж был и жаден — одно-два совещания в неделю, где должна была присутствовать старший нормировщик участка. Что касается наследства, или, так сказать, преемничества, то Шувалов скорее бы оставил прииск на честного и прямого кузнеца, чем на ражего чинушу Малахова.

Но планы скрывались у каждого где-то там, в глубине, а жизнь оставалась жизнью. Малахову требовалась прислуга обиходить дом, топить печи, стирать, варить обеды. Но для того, чтоб выписать домработницу-женщину, Малахов не дотянул, так сказать, чином не вышел, и Шувалов позвонил в лагерь, который давал прииску рабочую силу.

Начав разговор с какого-то похабного, но очень остроумного анекдота, Шувалов взял, как обыкновенно, быка за рога. «У меня каждой твари — по паре», засмеялся начальник лагеря, а потом, когда Шувалов сказал, хмыкнул в трубку: «Есть у меня один фашисток. Мог бы задешево купить…» — «Да нет, что ты, Лев Тимофеевич, какой там власовец. Фашистик-то у меня деревянненький, по заданию какой-то разведки, не помню, какой, главного жеребца буденовской породы уморил, вот и весь его фашизм».

Короче, рано утречком, в воскресный день, когда супруги Малаховы только встали, начальник режима привел к ним в дом маленького седенького зека, и, называя его дедом Митяем, долго стращал разными карами, если он, фашистская рожа, не поймет ту глубину милости и снисхождения, которое оказывало ему начальство, направив его в дом Малаховых: «Они тебе заместо Бога — и Михаил Иванович, и Елена Владимировна. А ежели что, я тебя быстро в деревянный бушлат одену».