Николай Гарин - Оула

Глеб все же опять подошел к сейфу, достал из кармана ключи и открыл массивную дверь. Ловко выудил из темного нутра початую бутылку с пробкой в виде бумажного конуса, морковкой торчащего из горлышка. Второй рукой достал стакан и, выдернув «морковку» зубами, забулькал светленьким содержимым. Налив чуть больше половины стакана, Глеб поднес к глазам бутылку, поболтал, определяя остаток и «фукнув» бумажной пробкой в угол, без задержки и пауз влил в себя водку. Сделав последний глоток, он изменился в лице, поднял руку, зарылся носом в локтевой изгиб, вдыхая в себя запах сукна, собственного пота, своего общежитского жилья и самую малость Алевтининой квартиры.

— Гм-м, виноват, товарищ лейтенант, у меня это, пирожки есть…, еще теплые.…

Глеб резко развернулся, отнимая руку от лица.

— С луком и яичками.… Пирожки, говорю, с луком и яичками, — старшина смущенно смотрел на растерявшегося начальника.

— Какими яичками!?.. — жар спускался вниз, унося с собой раздражение, растерянность, тревогу.

— Мы с Фаей курей держим, отсюда и яички. Да и лучок успевает вырасти за лето. Так принести?! У меня в каптерке, — старшина махнул рукой в сторону заляпанной оружейным маслом двери.

— Нет, нет, спасибо, — Глеб уже спокойно, не обращая внимания на старшего надзирателя, вылил остаток жидкости в стакан и выпил махом.

Теперь водочка хорошо «вкатилась», не вызвав никаких «бр-р-р-р»! Научился Глеб пить и не только сорокоградусную, но и чуть разбавленный спирт. Пил от холода, тоски и снятия стрессовых состояний, после спецакций, о которых думать не хотелось.

— Что, старшина, завидно?!

— Да нет, товарищ лейтенант…. Служба….

— А я тоже на службе…, — Глеб прищурился.

— Вы начальник, офицер, вам даже положено….

— Ишь ты, инструкция ходячая! Блюдешь порядок, хорошо, блюди, но старшим в жо…у не заглядывай!.. Усек?

— Так точно, — послушно ответил старшина.

— Во-от, то-то и оно. Как там в «третьей»? — перевел разговор Глеб.

— Тихо. Новенький готов. У параши. Похоже в отрубе.

— Та-ак.… А… этот, как в «шестой»…, как устроился?

— Тоже неплохо…, стоит, не шелохнется….

И через паузу:

— Вы это, товарищ лейтенант, пустую-то бутылочку, пожертвуйте на эксперимент или как!

— Ах, это, — Глеб покрутил пустой бутылкой и протянул ее старшине.

Бывший профессор Постников Павел Петрович, а ныне зэк с вечным клеймом «враг народа», пораженный в правах, едва шел по коридору ШИЗО. Ноги мелко дрожали, просили покоя. «Сейчас, сейчас, — успокаивал себя профессор, — сейчас мы откинемся пусть даже на голых нарах или вообще на полу, лишь бы вытянуть эти ходули, вибрирующие от каждого шага.» Сердце давило неимоверно.

«Надо же, где и как пришлось встретиться с этим пареньком — Глебом Якушевым.… Хор-рош и красив! — вернулся к прежней думе Павел Петрович. — В какую дыру забросила его судьба! Жалко паренька! А ведь мог прекрасным человеком стать!.. Ну, да что там говорить, теперь, когда и сам то не думал, не гадал…»

— Стоять! Лицом к стене, — не скрывая неприязни к зэку, произнес плосколицый надзиратель.

Старшина же, напротив, стоял молча, наблюдая за своим напарником. Быстро, но достаточно тщательно плосколицый произвел шмон и открыл гремящую, как во всех тюрьмах, дверь камеры № 6.

— Вперед! И… чтоб тихо у меня, как мышка, — почти не открывая рта, выцедил из себя молодой надзиратель. Старшина, так и не произнес ни слова, стоял с озабоченным видом, что-то про себя думая.

Профессор не успел удивиться реплике молодого служаки «чтоб тихо у меня, как мышка», когда, сделав первый шаг, услышал под ногами звонкий стекольный хруст, ощущая под подошвами острые, колкие лезвия битого стекла.

Камера была темной. Маленькое, зарешеченное окошко высоко над дверью не давало достаточного света, чтобы можно было осмотреть помещение. Отлязгали запоры и затихли шаги, а Павел Петрович продолжал стоять на одном месте, привыкая к полумраку. Через какое-то время опять послышались шаги в коридоре, брякнула шторка глазка, кольнул чей-то взгляд меж лопаток, долгий, молчаливый и вновь лязг, шаги и тишина.

Ноги гудели. Стоять было невыносимо. Павел Петрович протянул руку вперед — пустота, обе в стороны — и тут же уперся в холодные, шершавые стенки. «Охо-хо, да это карцер!» — скорее с удивлением, чем со страхом отметил про себя профессор. Сердце не отпускало.

Вскоре мутным пятном чуть засветилась и торцевая стенка буквально в двух шагах, едва заметно заискрилось и стекло на полу. Павел Петрович с облегчением и сладостью преломил колени и опустился на корточки. Стал осторожно ощупывать пол, больно укалываясь об острые края выпуклых стекол. В пол были вцементированны стекла битых бутылок.